Поговаривали, будто Помпей проводит время, занимаясь любовью со своей юной женой Юлией, дочерью Цезаря; публичная же его деятельность пошла на спад. Письма Аттика содержали множество слухов насчет этого — он пересказывал их, чтобы подбодрить Цицерона. Одно из писем уцелело. «Помнишь, когда Фараон несколько лет назад вернул царю Армении престол, тот отправил своего сына в Рим как заложника, в залог хорошего поведения старика? — писал Аттик. — Так вот, сразу после твоего отбытия Помпей утратил желание предоставлять кров молодому человеку и решил поместить его у Луция Флавия, нового претора. Само собой, нашему Красавчику (как Цицерон прозвал Клодия) вскоре стало об этом известно. Он напросился к Флавию на обед, попросил показать ему царевича, а в конце трапезы утащил его, словно тот был салфеткой! Я уже слышу твой вопрос: „Почему?“ Потому что Клодий решил возвести царевича на престол Армении вместо его отца и отобрать у Помпея все поступления из этой страны! Невероятно — но дальше все еще удивительнее: царевич, как полагается, отплывает обратно в Армению. Начинается шторм. Судно возвращается в гавань. Гней Помпей велит Флавию немедленно отправиться в Анций и вновь захватить ценного заложника. Но там ждут люди Клодия. На Эгнатиевой дороге — бой. Много людей убито, и среди них — Марк Папирий, близкий друг Помпея.
С тех пор положение Фараона, и без того плохое, ухудшилось. На днях, когда он ждал на форуме суда над своим сторонником (Клодий обвинял их направо и налево), Клодий созвал своих прихвостней и начал: „Как зовут распутного императора? Как зовут человека, который пытается найти человека? Кто чешет голову одним пальцем?“ После каждого вопроса он давал знак, тряся полами своей тоги — так, как делает Фараон, — и толпа, словно цирковой хор, ревела в ответ: „Помпей!“ В сенате никто и пальцем не шевельнул, чтобы ему помочь, — все думали, что он сполна заслужил эти оскорбления, бросив тебя…»
Но если Аттик думал, что такие новости утешат Цицерона, он ошибался. Наоборот, тот чувствовал себя еще более оторванным от мира и беспомощным. Катон уехал, Помпей был запуган, сенат — бессилен, а избиратели — подкуплены; собранная Клодием толпа управляла принятием законов, и мой хозяин потерял надежду, что ему когда-нибудь разрешат возвратиться из изгнания.
Его раздражало то, в каких условиях нам приходилось существовать. Пожалуй, весной Фессалоника прелестна. Но шли месяцы, настало лето — а летом Фессалоника превращается в сырой ад, полный мелких крылатых тварей. Дыхание ветерка не шевелит ломкую траву. Воздух удушлив. А из-за того что городские стены удерживают жар, ночь порой бывает жарче дня.
Я спал в крошечной каморке рядом с комнатой Цицерона — вернее, пытался спать. В этом тесном помещении я чувствовал себя свиньей, жарящейся в кирпичной печи, и пот, собиравшийся у меня под спиной, казалось, был моей расплавленной плотью. Часто после полуночи я слышал, как Цицерон, спотыкаясь, бредет в темноте — дверь открывается, его босые ноги шлепают по мозаичному полу… Тогда я тоже выскальзывал в коридор и наблюдал за ним издалека, желая убедиться, что с ним все в порядке. Обычно он сидел во дворе на краю высохшего бассейна (фонтан забило пылью) и пристально смотрел на сверкающие звезды, словно хотел понять по их расположению, почему удача бесповоротно изменила ему.
Утром он часто вызывал меня к себе.
— Тирон, — шептал Цицерон, и его пальцы крепко стискивали мою руку, — я должен выбраться из этой поганой дыры. Я перестаю быть самим собой.
Но куда мы могли отправиться? Цицерон мечтал об Афинах или, возможно, о Родосе, но Планций и слышать об этом не хотел. Он настаивал на том, что Цицерон теперь подвергается еще большей опасности: слухи о его пребывании в этих краях уже разнеслись — и его легко могут убить. Спустя некоторое время я начал подозревать, что Планций наслаждается своей властью над таким знаменитым человеком и не хочет, чтобы мы его покинули. Я поделился своими сомнениями с Цицероном, который ответил:
— Он молод и честолюбив. Возможно, он решил, что положение в Риме изменится и он сможет достичь новых высот благодаря тому, что укрывает меня. Если так, он сам себя обманывает.
А однажды, ближе к вечеру, когда неистовость дневной жары уменьшилась, мне случилось отправиться в город со связкой писем, чтобы послать их в Рим. Было трудно уговорить Цицерона найти силы даже для того, чтобы отвечать на послания, а когда он все-таки это делал, получался перечень жалоб: «Я все еще нахожусь в том месте, лишенный всякой беседы, всякой мысли. Самое место менее всего пригодно для пребывания в нем в таком бедственном и печальном положении»[83].
