«Поскольку народ Рима лишен доступа к достаточным запасам зерна, вплоть до того, что это создает серьезную угрозу благополучию и безопасности государства, и принимая во внимание правило, гласящее, что все римские граждане имеют право по меньшей мере на одну бесплатную ковригу хлеба в день или равнозначное количество продовольствия, настоящим провозглашается: Помпей Великий становится уполномоченным по зерну с правом закупать, захватывать или иным образом добывать по всему миру столько зерна, сколько требуется, чтобы в изобилии обеспечить город припасами. Он будет пользоваться этим правом в течение пяти лет и может взять себе пятнадцать помощников, чтобы те выполняли указанные им обязанности».
— Само собой, Помпею хотелось бы, чтобы ты предложил этот закон сегодня, когда сегодня будешь обращаться к сенату, — сказал Афраний.
А Милон добавил:
— Ты должен согласиться, что это коварный удар. Мы отвоевали у Клодия улицы, а теперь отнимем у него возможность покупать голоса с помощью хлеба.
— Нехватка и вправду так велика, как сказано в чрезвычайном законе? — спросил Цицерон, повернувшись к Квинту.
— Да, верно, — ответил тот. — Хлеба мало, цены взлетели и стали просто грабительскими.
— И все равно — одному человеку дается удивительная, беспримерная власть над продовольственными запасами государства, — покачал головой Цицерон. — Боюсь, мне нужно узнать больше о сложившемся положении, прежде чем я смогу высказаться.
Он протянул свиток Афранию, но тот отказался его принять и, скрестив руки на груди, сердито уставился на Цицерона:
— Надо сказать, мы ожидали от тебя большей признательности — после всего, что сделали для тебя.
— Само собой, — добавил Милон, — ты будешь одним из пятнадцати помощников.
И он потер большой и указательный пальцы, намекая на прибыльность этого назначения.
Наступила неловкая тишина. Наконец Афраний заговорил:
— Что ж, мы оставим тебе набросок, и, когда ты обратишься к сенату, внимательно выслушаем твои слова.
После их ухода наступило молчание, которое нарушил Квинт:
— По крайней мере, мы теперь знаем, какова их цена.
— Нет, — мрачно ответил Цицерон, — это не их цена. Это первый взнос по ссуде, которая, с их точки зрения, никогда не будет возвращена, сколько бы я ни отдал.
— Итак, что ты будешь делать? — спросил его брат.
— Отвратительные игры. Если превознести закон, все скажут, что я — ставленник Помпея; если промолчать, он повернется против меня. Как бы я ни поступил, я проиграю.
Как часто бывало, Цицерон не решил, что ему делать, даже когда мы отправились на заседание сената. Ему всегда нравилось прикидывать, насколько тепло или холодно относятся к нему, прежде чем начать говорить, — выслушивать сердцебиение сената, как доктор выслушивает пациента. Нашими телохранителями были гладиаторы: Биррия, приезжавший к нам в Македонию вместе с Милоном, и три его товарища. Явились также двадцать или тридцать клиентов Цицерона, служивших человеческим щитом, так что мы чувствовали себя в полной безопасности. По дороге покрытый шрамами Биррия хвалился передо мной силами, которые имелись у них. Он сказал, что у Милона и Помпея есть еще сотня пар гладиаторов в запасе — в казармах на Марсовом поле — и они готовы в мгновение ока приступить к делу, если Клодий попытается выкинуть один из своих трюков.
Мы добрались до здания сената, и я протянул Цицерону свиток с его речью. На пороге он прикоснулся к древнему косяку и оглядел то, что называл «величайшим в мире залом» в благодарном изумлении: он дожил до того, что увидел его вновь.
Когда Цицерон приблизился к своему обычному месту на передней скамье, ближайшей к консульскому возвышению, сидевшие поблизости сенаторы встали, чтобы пожать ему руку. Собрание было далеко не полным — я заметил, что отсутствуют не только Помпей, но и Клодий, и Марк Красс, — союз последнего с Помпеем и Цезарем оставался самой могучей силой в республике. Я гадал, почему они не явились.
Председательствующим консулом в тот день был Метелл Непот, давний враг Цицерона, который тем не менее публично помирился с ним — хоть и нехотя, под давлением большинства сената. Он ничем не показал, что увидел моего хозяина, и объявил, поднявшись, что только что прибыл новый гонец от Цезаря из Дальней Галлии. В помещении стало тихо. Все сенаторы внимательно слушали, как Непот зачитывает донесение Цезаря об очередных жестоких столкновениях с дикими племенами, носившими непривычные названия — виромандуи, атребаты и нервии, — и о сражениях среди мрачных, далеко отражающих звук эхом лесов и вздувшихся непроходимых рек.
Было ясно, что Цезарь продвинулся на север куда дальше, чем любой римский военачальник до него, — почти до холодного моря. И вновь его победа обернулась едва ли не полным уничтожением противника: он заявлял, что из шестидесяти тысяч человек, составлявших войско нервиев, в живых осталось лишь пятьсот. Когда Непот закончил читать, собравшиеся, казалось, разом выдохнули. И только тогда консул пригласил Цицерона выступить.
