До этого мгновения он был серьезен, но теперь начал смеяться, а когда мы вернулись в дом Квинта, велел мне выяснить, где Клодий раздобыл статую. В тот же день Цицерон направил в коллегию понтификов просьбу вернуть ему собственность на том основании, что участок не был должным образом освящен. Слушание назначили на конец месяца, и Клодия вызвали, чтобы тот обосновал свои действия.
Когда настал назначенный день, Цицерон признался, что чувствует себя недостаточно подготовленным, ведь он давно не выступал. Поскольку его библиотека все еще находилась в хранилище, мой хозяин не мог свериться со всеми нужными источниками. Уверен, он к тому же беспокоился из-за предстоявшего поединка с Клодием. Быть побежденным врагом в уличной сваре — одно, но проиграть ему во время судебных прений? Это стало бы концом всего.
В ту пору коллегия понтификов располагалась в старой Регии — говорили, что это самое древнее здание в городе. Так же, как и современное, построенное на его месте, оно стояло там, где Священная дорога разделяется, вливаясь в форум, но высокие толстые стены без окон полностью гасили шум, царивший в этом оживленном месте. Внутри стоял полумрак, слегка рассеиваемый свечами; он заставлял забыть о том, что снаружи ясно и солнечно. Даже зябкий могильный воздух пах чем-то священным, словно его не тревожили более шести сотен лет.
Четырнадцать или пятнадцать понтификов сидели в дальнем конце заполненного людьми помещения, ожидая нас. Отсутствовал только глава коллегии, Цезарь: его кресло, по размеру больше остальных, стояло пустым. Я знал кое-кого из жрецов: консула Спинтера, Марка Луция — брата великого полководца Луция, который, по слухам, недавно лишился рассудка и сидел взаперти в своем дворце за пределами Рима, — и двух молодых аристократов, уже приобретавших известность, Квинта Сципиона Назику и Марка Эмилия Лепида. Кроме того, я наконец-то увидел третьего триумвира — Марка Лициния Красса. Смешная с виду, заостренная меховая шляпа, которую полагалось носить понтификам, скрывала главную его отличительную черту — лысину. Его хитрое лицо было совершенно бесстрастным.
Цицерон сел перед жрецами, а я устроился за его спиной на табурете, готовый передать ему любой нужный свиток. За нами сидели именитые граждане, в том числе Помпей. О Клодии же не было ни слуху ни духу. Перешептывания постепенно стихли, и вскоре молчание сделалось гнетущим. Где же Публий Клодий? Возможно, не смог прийти… С этим человеком никогда не знаешь, чего ожидать. Но вот он вошел с важным видом, и я почувствовал, что холодею при виде того, кто причинил нам столько мук.
«Красавчик» — так обычно называл его Цицерон, хотя теперь, в среднем возрасте, Клодий казался слишком взрослым для этого прозвища. Буйные светлые кудри, постриженные очень коротко, облегали череп, словно золотой шлем, а толстые красные губы больше не были надуты. Он выглядел суровым, худым, презрительным — этакий падший Аполлон. Как часто случается со злейшими врагами, сначала он был другом хозяина, но потом слишком часто начал нарушать закон и правила нравственности, в довершение всего переодевшись женщиной и осквернив таинства Благой Богини. Цицерон вынужден был дать против него свидетельские показания, и Клодий поклялся отомстить ему. Клодий сел в каких-нибудь трех шагах от Цицерона, но тот продолжал смотреть прямо перед собой, и эти двое так и не взглянули друг на друга.
Старшим по возрасту понтификом был Публий Альбинован, человек лет восьмидесяти. Дрожащим голосом он прочел тему диспута: «Было ли святилище Свободы, воздвигнутое недавно на участке, на который притязает Марк Туллий Цицерон, освящено в соответствии с обрядами государственной религии или нет?» — после чего пригласил Клодия высказаться первым.
Наш противник медлил достаточно долго, выказывая свое презрение ко всему этому, а потом медленно встал.
— Я устрашен, святые отцы, — начал он, как всегда аристократически растягивая слова, — и потрясен, но не удивлен тому, что изгнанник-убийца Цицерон, бесстыдно зарезавший свободу во время своего консульства, теперь усугубляет свою вину, разрушая ее изображение…
Он упомянул каждый поклеп, когда-либо возведенный на Цицерона: и незаконное убийство участников заговора Катилины («одобрение сената — не оправдание для казни пяти граждан без суда»), и его тщеславие («если он возражает против этого святилища, то преимущественно из зависти, ибо считает себя единственным богом, достойным поклонения»), и непоследовательность в государственных делах («предполагалось, что возвращение этого человека станет предвестием восстановления полномочий сената, однако он сразу же предал эти ожидания, добившись диктаторской власти для Помпея»).
Все это произвело кое-какое впечатление на присутствующих. На форуме речь Клодия приняли бы хорошо. Но в ней совершенно не затрагивалась законная сторона дела: было святилище освящено должным образом или нет?
