— Да эти размолвки — просто плод воображения, — заявил Цицерон, покрутив пальцами. — Пусть они полностью сотрутся из нашей памяти. Нам выпало заниматься государственными делами в одну и ту же эпоху, и я надеюсь, что союз и дружба между нами сохранятся на пользу нам обоим. Знай, что в твое отсутствие ты можешь рассчитывать на меня во всем, я буду хлопотать ради тебя и употреблю для этого все свое влияние.
Но когда мы сели в повозку, чтобы ехать домой, хозяин заговорил совсем по-другому:
— Какой же он законченный негодяй!
День или два спустя — и за целых два месяца до окончания своего консульства, так ему не терпелось отбыть из города, — Красс покинул Рим в красном плаще и в полном одеянии полководца. Помпей, второй консул, вышел из здания сената, чтобы посмотреть на его отъезд. Трибун Атей Капитон попытался задержать Красса на форуме за незаконное начало военных действий, но центурионы Красса отбросили его; тогда он побежал вперед, к городским воротам, и зажег жаровню. Когда Красс проезжал мимо, Капитон бросил в пламя ладан, вылил туда пахучие жидкости и проклял Красса и его поход, перемежая заклинания именами странных и ужасных божеств. Суеверные римляне пришли в ужас и стали кричать триумвиру, чтобы тот никуда не ездил. Но Красс только посмеялся и, весело помахав рукой напоследок, повернулся к городу спиной и пришпорил лошадь.
Такова была жизнь Цицерона в ту пору — он ходил на цыпочках между тремя великими людьми государства, пытался оставаться в хороших отношениях с каждым из них, выполнял их приказания и втайне приходил в отчаяние из-за будущего республики, но при этом ожидал лучших времен, надеясь, что они еще настанут.
Он искал прибежища в книгах, особенно в сочинениях по философии и истории, и однажды, вскоре после того, как Квинт уехал, чтобы присоединиться к Цезарю в Галлии, объявил мне, что решил написать кое-что сам. Открыто осуждать нынешнее состояние государственных дел слишком опасно, сказал он. Но он сумеет выйти из положения, дополнив «Республику» Платона и описав идеальное государство.
— Кто сможет против этого возразить?
«Великое множество людей», — подумал я, но вслух не сказал ничего.
Я вспоминаю работу над этим трудом — занявшую почти три года — как один из лучших отрезков в моей жизни. Как бывает почти всегда, занятие это оказалось нелегким, Цицерон не раз бросал его и потом вновь брался за перо. Первоначально он хотел заполнить девять свитков, но потом остановился на шести. Он решил придать своему сочинению вид воображаемой беседы между людьми прошлого, отведя почетное место одному из своих кумиров — Сципиону Эмилиану, завоевателю Карфагена. Все они, по его замыслу, должны были собраться на вилле во время религиозного праздника, чтобы обсудить суть государственной деятельности и наилучшее устройство общества. Цицерон рассудил, что никто не станет возражать, если опасные мысли будут вложены в уста легендарных римлян древности.
Он начал диктовку на своей новой вилле в Кумах во время перерыва в заседаниях сената, сверяясь со всеми старинными трудами, и в один достопамятный день мы поехали на виллу Фавста Корнелия Суллы — сына бывшего диктатора, который жил на побережье, неподалеку от нас. Милон, союзник Цицерона, восходивший все выше, только что женился на сестре-близняшке Суллы. На свадебном завтраке, где среди прочих был Цицерон, Фавст предложил ему пользоваться своей библиотекой — сколько угодно. Это было одно из самых ценных собраний в Италии: свитки привез из Афин Сулла-диктатор почти тридцать лет назад, и, что поразительно, среди них было большинство подлинных рукописей Аристотеля, написанных его рукой три века тому назад. Сколько бы я ни прожил, никогда не забуду, с каким чувством я разворачивал каждую из восьми книг «Политики» Аристотеля: крошечные валики с мелкими греческими буквами. Края были слегка повреждены влагой пещер Малой Азии, где свитки прятали много лет. Это было все равно что протянуть руки сквозь время и прикоснуться к лицу бога.
