По итогам расследования Милона в начале апреля подвергли суду за убийство, и Цицерон, верный своему слову, был обязан защищать его. Это был единственный раз, когда я видел его полностью обессиленным из-за тревоги. Помпей наводнил срединные улицы города солдатами для обеспечения порядка, но это не успокоило людей — как раз наоборот. Солдаты перекрыли все подступы к форуму и охраняли главные общественные здания. Все лавки были закрыты, в воздухе ощущались напряжение и страх. Помпей лично явился на разбирательство и сел высоко на ступенях храма Сатурна, окруженный своими воинами. Но, несмотря на развертывание всех этих сил, громадной толпе поклонников Клодия, запугивавших участников суда, не препятствовали. Клодианцы глумились и над Милоном, и над Цицероном всякий раз, когда те пытались говорить, и добились того, что защитников трудно было расслышать. Они могли рассчитывать на волнение и возмущение горожан: в пользу обвинения говорили жестокость преступления, вид плачущей вдовы и ее оставшихся без отца детей, но главное, пожалуй, — тот странный ореол святости, приобретаемый любым государственным мужем, даже самым никудышным, чей взлет был внезапно прерван.
На Цицерона, главного представителя защиты, которому согласно особым правилам суда дозволялось говорить всего два часа, возложили почти непосильную задачу. Он не мог притворяться, будто Милон, открыто похвалявшийся сделанным, неповинен в этом преступлении. Некоторые сторонники Милона, такие как Руф, считали, что Цицерон должен поставить убийство ему в заслугу и убеждать, что это вовсе не преступление, а деяние, совершенное ради блага государства. Но Цицерон отказался вооружиться такими умозаключениями.
— Что вы говорите? — возмутился он, когда ему предложили это. — Выходит, любой может быть осужден на смерть без суда и беспрепятственно казнен своими врагами, если это устраивает многих?! Это правило для черни, Руф, именно то, во что верил Клодий, и я отказываюсь стоять в римском суде, приводя такие доводы.
Оставалось одно — заявить, что убийство совершено из самозащиты. Но это плохо согласовывалось с показаниями о том, как Клодия выволокли из таверны и хладнокровно прикончили. И все же такая возможность имелась. Я знал, что Цицерон выигрывал дела, изначально находясь в гораздо худшем положении. Теперь он тоже сочинил хорошую речь, однако в то утро, когда должен был ее прочесть, он проснулся, охваченный ужасной тревогой. Сперва я не обратил на это внимания. Он часто испытывал беспокойство перед важным выступлениями и страдал от рвоты и слабости кишечника. Но тем утром дело было в другом. Нет, его не охватил страх, который он иногда называл «холодной силой» и который научился обуздывать, — просто он пребывал в таком подавленном состоянии, что не мог вспомнить ни одного слова из того, что ему предстояло произнести.
Милон предложил, чтобы он спустился на форум в закрытых носилках и подождал где-нибудь в стороне, возвращая себе душевное равновесие, пока не придет его время говорить. Именно это мы и попытались сделать. Помпей по просьбе Цицерона предоставил ему телохранителей на время суда, и они оцепили часть рощи Весты, никого туда не пуская, пока оратор лежал под толстым вышитым балдахином и пытался удержать в памяти свою речь, время от времени наклоняясь вбок и оскверняя священную землю, — его по-прежнему тошнило. Но, хотя Цицерон не видел толпу, он слышал выкрики и рев неподалеку от себя, и это было едва ли не хуже. Когда помощник претора пришел, чтобы отвести нас в суд, у Цицерона так ослабели ноги, что он еле мог стоять.
Когда мы вошли на форум, стоял ужасающий шум; солнечный свет, отражавшийся в доспехах и щитах солдат, слепил глаза. Клодианцы встретили Цицерона насмешками и глумились над ним все громче, когда он пытался заговорить. Беспокойство оратора было настолько очевидным, что он почти признал его в начале речи: «Судьи, я испытываю постыдную дрожь, начиная защиту храбрейшего мужа, но так оно и есть» — и приписал это искаженному порядку разбирательства: «Я ищу и не нахожу ни обычаев, принятых на форуме, ни облика прежнего суда»[104].
К сожалению, жалобы на правила состязания — всегда верный признак того, что человек предвидит свое поражение. Цицерон привел несколько впечатляющих доводов: «Предположим, судьи, я мог бы убедить вас оправдать Милона, но только при условии, что Клодий снова вернется к жизни… К чему все эти испуганные взгляды?» — но любая речь хороша лишь настолько, насколько хорошо ее исполнение. Милона признали виновным тридцатью восемью голосами против тридцати и приговорили к пожизненному изгнанию. Его имущество поспешно распродали на торгах по сногсшибательно низким ценам, и Цицерон приказал управляющему Теренции, Филотиму, скрытно купить многие вещи, чтобы позже перепродать и отдать вырученные деньги Фавсте, жене Милона: она ясно дала понять, что не последует за мужем в изгнание.
