– Отец научил меня соколиной охоте, – сказал он. – За нашим домом начинался лес, и мы почти каждый день ходили туда охотиться на кроликов и перепелов. Однажды, когда мне было шесть лет, мы даже подстрелили кабана.
– А это что за зверь?
– Это большой и сильный зверь. На него с соколом не поохотишься, – смеясь, ответил Мусса.
Он стал рассказывать о том далеком дне, когда близ Булонского леса Поль спас ему жизнь. Потом рассказал о замке, который у них с двоюродным братом был построен на ветвях громадного дуба. Дуб рос рядом с озером. Оттуда он однажды видел французского императора. Несколько часов подряд Мусса говорил о другом мире, где мужчины носят цилиндры, где по улицам ездят кареты, где воды в избытке. Зимой эта вода превращалась в лед, а снег там лежал повсюду, не только высоко в горах.
– В Париже есть широкие бульвары. Там по обеим сторонам высажены деревья, – рассказывал Мусса, пытаясь разведенными руками показать ширину бульваров. – А дома там почти такие же высокие, как наши дюны.
Даия слушала его с широко раскрытыми глазами, потом спросила:
– Откуда у французов желание жить в таком людном месте? Зачем жить в домах, сложенных из неподвижных камней? Зачем им крыша над головой? Как тогда они определяют положение звезд на небе? Как ощущают свободу? – Она покачала головой. – Странно, что французы выбирают такой отсталый образ жизни. Они ничем не лучше харратинов, которые возделывают землю и навечно прикованы к своим клочкам земли.
Мусса не знал, что ей ответить.
Но, помимо домов, ограничивающих свободу, французы показались Даии достаточно интересным народом. Она внимательно слушала, завороженная широтой воображения Муссы. По ее мнению, если не все, то часть диковин, о которых он рассказывал, могли существовать только в придуманном мире. А Мусса рассказывал ей о фейерверках, рассыпавших цветные огни, о пушках, газовых фонарях и дворцах с фонтанами, где вода выливалась изо рта каменной фигуры.
– У тебя красивые истории и придуманы умно, – сказала Даия. – Я часто думаю: может, ты просто очень искусный врун? – решила поддразнить она Муссу, когда он рассказал ей про телеграф.
В ответ Мусса засмеялся, заявил о своей невиновности и заверил ее, что все это – правда, за исключением тех вещей, которые он придумал.
Верила ему Даия или нет, но истории Муссы, его рассказы о своем детстве захватили ее. Он был обаятельным, остроумным и вообще самым странным из мужчин, встречавшихся ей. Все в нем говорило о его знатном происхождении, но такой знати среди ихаггаренов она прежде не видела. Он сидел прямо, двигался с легкой грацией, даже изящные руки и стройные ноги говорили о его высоком происхождении. Но в нем не было высокомерия и скрытности, столь ценимых туарегами. Смышленость в нем перемешивалась с непочтительностью, и эта смесь очень нравилась Даии.
– Варварская сторона твоего происхождения – это сплошное безумие, – не раз говорила она, смеясь описаниям, которые он давал себе и другим.
– Еще какое! – не без гордости соглашался Мусса.
Его поведение было заразительным. Общаясь с ним, Даия не чувствовала никакой скованности. Их верблюды проходили милю за милей, Така охотилась. Вечером они устроили привал и развели костер. Мусса устроил целое представление, пока, словно раб, готовил ей ужин, хотя она почти ничего не ела из пойманного Такой.
– Эта ящерица могла быть твоим дядей, – напомнила она Муссе, настороженно поглядывая на трофей Таки, жарившийся на углях.
Туареги прекрасно знали, что в телах рептилий обитают их предки. За исключением Муссы, ни один ихаггарен не стал бы есть ящерицу. Мусса беззлобно посмеялся над ее суеверием и с аппетитом уплел жаркое.
– А по вкусу родственник совсем не плох, – с улыбкой заметил он.
Даии он приготовил кускус. Она испекла лепешки, замесив тесто и выложив прямо на песок под углями.
Поев и устроив верблюдов на ночлег, они вновь сели у огня, прислонившись к скале, и пили крепкий чай. Мусса рассказывал ей истории, пока ночная тьма не сменилась серыми предрассветными сумерками. Они сидели почти рядом, завернувшись в накидки от холодного ночного ветра. И только когда встало солнце, поддались настойчивому зову сна.
Все, что они делали в пути, было густо пронизано смехом. Они смеялись легко, с удовольствием, по каждому поводу. Они смеялись над тем, над чем не смеялись прежде. То, что порознь не казалось им смешным, теперь, увиденное вместе, вызывало смех. Они смеялись над проделками тушканчиков, прыгавших перед огнем и тащивших кусочки лепешек в свои норы; смеялись над недовольным мычанием мехари, не желавших по утрам взваливать на себя ненавистную поклажу. Мусса в лицах изображал учительницу-монахиню по имени Годрик. Представление было в высшей степени кощунственным. Даия понимала лишь часть его спектакля, но все равно смеялась до слез.
Это было время, которое для них обоих текло слишком быстро.
