И тем не менее Даия сознавала, что Мусса не ухаживает за ней, а он понимал, что она едет к своему жениху. Но здесь, в пустыне, на них никто не давил; они чувствовали себя свободными и наслаждались обществом друг друга вдали от чужих глаз и ушей. Здесь никто не посмотрит на них с осуждением и не разнесет слух. Здесь для них существовала свобода быть глупыми и молодыми, говорить что пожелают. Свобода чувствовать себя живыми.
Даия не знала, когда все изменилось, но изменилось. Это произошло на третье утро, когда она поняла, что ее легкая дрожь вызвана не голодом и не ночным холодом, а присутствием Муссы. Эту дрожь она чувствовала всякий раз, когда он оказывался рядом. Прежде Даия не испытывала такого чувства. Но и такого времени в ее жизни никогда еще не было.
Она всеми силами старалась утаивать это состояние от него и от себя. Она ловила себя на том, что пристально смотрит на него, на то, с какой легкостью он едет на мехари, на его руки, гладящие перья сокола или смешивающие воду с мукой для лепешек. Когда Мусса оглядывался на нее, Даия быстро отводила глаза, чтобы он не заметил, как она наблюдает за ним. А когда ночью он уснул, она приподнялась на локте и до самого рассвета с нежной улыбкой смотрела на него.
Утром четвертого дня они стояли у костра. Их тела еще не преодолели ночную скованность, в голове не успело проясниться, но в обоих уже пульсировала радость. Они весело болтали и смеялись, готовясь к дневному переходу. И вдруг оба замолчали. Их глаза встретились. Поддавшись порыву, Даия потянулась к нему и почти коснулась
Она решила больше не вести себя так, чтобы потом не испытывать чувства вины, и весь оставшийся день укрепляла эту решимость. Ей удалось разыгрывать безразличие по отношению к Муссе. Она отворачивалась и старалась не смеяться, когда он рассказывал что-то забавное. Впервые между ними возникла неловкость.
– Тебя что-то тревожит? – осторожно, с искренней заботой спросил Мусса.
– Нет, – ответила она. – Просто я думала о своем замужестве.
Это была правда, но Даия не могла понять, почему тут же возненавидела себя за сказанное. Кажется, Мусса слегка вздрогнул от этих слов. Потом он замолчал, став непривычно тихим. Впервые почти за четыре дня они ехали в печальной, неестественной тишине, такой же удушливой, как пустынный зной. Каждый шаг верблюда вдруг стал казаться необычайно длинным. Даия не знала, что делать. То ей хотелось, чтобы их путешествие закончилось побыстрее, хотелось очутиться в Абалессе, где наступит конец всему замешательству. Но другая часть ее личности – бо́льшая часть – хотела, чтобы это путешествие длилось бесконечно.
Каждый час усиливал ее терзания. Мусса остановился для охоты. Даия наблюдала за ним, не слезая с мехари. Когда он пошел за добычей, пойманной Такой, ему встретился пятачок земли с цветами, выросшими под кустом. Сорвав цветок, Мусса посмотрел на него. Лепестки были ярко-синими. Жизнь здешних цветов коротка. Уже к вечеру они увянут, а потом и вовсе исчезнут. Мусса оставил цветок, намереваясь отдать Даии. Но когда он подошел к месту, где она ждала, когда увидел ее в седле мехари, увидел боль на ее лице, решил, что подарок будет ошибкой. Он не вправе дарить ей цветы.
Убедившись, что Даия не смотрит на него, Мусса выронил цветок.
Но она увидела.
В ту ночь Мусса лежал у догорающего костра, дрожал от холода, проникающего под накидку, и смотрел на яркие звезды. Усталость мешала ему заснуть. Тело оцепенело, но разум не унимался. Мусса слушал ровное дыхание Даии, лежащей рядом и тоже завернувшейся в накидку. Стоило закрыть глаза, и перед ним начинали мелькать картины нескольких прошедших дней. Мусса удерживал каждую, пока та не тускнела и не сменялась другой. Потом начинал снова. Он чувствовал, что улыбается, а один раз даже громко рассмеялся. Потом шмыгнул носом, загоняя вглубь слезу. Никогда еще он не был так близок к другому человеку и никогда еще не чувствовал себя таким одиноким. Ему хотелось столько ей сказать, но между ними, словно тень, возникал Махди. И все-таки усталость взяла свое, и он забылся беспокойным сном.
