Сандо опустил копье и с кряхтеньем сел. Поль размотал повязку и осмотрел поврежденное колено.
– Тяжело смотреть, как тело тебя не слушается, – признался Сандо.
– На сей раз ничего страшного, – ответил Поль, хотя видел, в каком состоянии находится коленная чашечка инженера, и постарался прикрыть ее рукой. – Просто ваши колени, Сандо, становятся чуть более узловатыми. Мне говорили, что арабские женщины в восторге от таких коленей. В Уаргле у вас отбоя не будет.
Поль стал очищать рану от песка. Сандо рассмеялся, превозмогая боль:
– Вы так говорите по доброте душевной, но я чувствую, как мое тело потихоньку сдает. Такие ощущения добавляют человеку смирения. Разум может по-прежнему находиться в прекрасном состоянии, но он не более чем груз на тонущем корабле. Жаль, что наши тела не сделаны из более прочного материала. – Сандо поднял глаза к небу. – Конечно, тело – это удивительное творение, – торопливо добавил он. – Увы, мне не удалось создать ничего, что хотя бы наполовину обладало таким же совершенством. Но, как и все конструкции, тело постепенно тоже приходит в негодность.
– Я бы посоветовал вам больше верить в свои силы. До Уарглы не так уж далеко.
Сандо усмехнулся:
– Лейтенант, я говорил, что у меня тело сдает. Но никак не разум.
К вечеру ветер стих. Солнце село, и над равниной вдруг установилась мертвая тишина. Костров не разводили. Нечего было готовить, есть тоже нечего. Говорить никому не хотелось. Люди засыпали там, где сидели. Побеген и его солдаты Маржоле и Брам по очереди обходили лагерь, всматриваясь в темноту и не обнаруживая никаких признаков туарегов.
Перед рассветом Эль-Мадани, по обыкновению, отправил четверых на охоту. Более часа они бродили по вади и ничего не нашли. Но затем один громко и радостно закричал. На островке пожухлой травы паслись четыре диких верблюда.
Эль-Мадани заметил на мягком песке и другие верблюжьи следы и присел на корточки, внимательно рассматривая их. Следы были свежими, глубокими и отличались от следов, оставленных дикими животными. Эти следы оставил мехари, несший на себе всадника. Следы тянулись вдоль вади. Эль-Мадани двинулся по ним, держа наготове винтовку. Следы привели к кромке и исчезли, поскольку дальше был гравий. Сержант покачал головой. Казалось, кто-то пригнал и оставил верблюдов там, где люди из экспедиции их найдут.
В лагерь он возвращался героем. Даже сдержанные стрелки подпрыгивали и плясали от радости.
–
Это был знак. Всевышний выведет их из пустыни, дав в помощь четырех диких верблюдов. Самых ослабевших участников экспедиции освободили от груза, навьючив одного из животных. На второго усадили Сандо, хрупкая фигура которого клонилась вбок. Джемаль был вне себя от радости. Он фыркал, кашлял и плевался, восхищенно похлопывая верблюдов по бокам. Потом он выстроил их в цепь, а когда они тронулись, урчал и рычал на них.
Утро прошло в ликовании, но потом жара и голод взяли свое. Под вечер Диану брел, спотыкаясь. Поль держался на ногах крепче, но его мучило головокружение. Трижды колонна останавливалась из-за того, что кто-то падал в обморок и его приводили в чувство. Шли почти до полуночи, а устроив привал, снова не стали разводить костры.
Глубокой ночью раздался одиночный выстрел, всполошивший весь лагерь. Люди просыпались, хватались за остывшие приклады винтовок и всматривались в темноту. Эль-Мадани не спал и видел вспышку выстрела. Он мгновенно бросился на то место, держа пистолет наготове. В случившемся не было ничего загадочного. На песке распласталась фигура одного из алжирских стрелков. Эль-Мадани опустился рядом.
– Мадани, что случилось? – спросил подбежавший Диану.
– Это Абдель Крим, господин лейтенант. Он стрелял в себя.
– Мертв?
– Нет, месье. Он плохой стрелок.
Абдель Крим был без сознания. Пуля лишь оцарапала ему череп. Эль-Мадани перевязал ему голову.
– Заберите у него оружие и свяжите ему руки, – распорядился сержант.
В лагере вновь стало тихо, но тишина была гнетущий. Лишь немногие уснули. Утром настроение у всех было мрачным. Доброе знамение, связанное с появлением верблюдов, перечеркивалось зловещим – попыткой самоубийства. Теперь бедняга брел один, оказавшись парией. Остальные поглядывали на Абделя Крима с разной степенью жалости к нему и страха за самих себя. Он был первым, кто не выдержал тягот и сломался. Алжирские стрелки твердили себе, что они сильнее, но никто не знал, так ли это на самом деле.
– Вырывать судьбу из рук Аллаха – смертный грех, – с заметным беспокойством напоминали они друг другу.
Всем недоставало
