«Ах, если бы не этот сердобольный и рассудительный сенатор Терентий, который так не вовремя зашел тогда в комнату, где пытали Корнелия, я быстро выбил бы признания из Пророка. Конечно, выбил бы: и не таких ломал по молодости! Немного времени и правильный подход, и все рано или поздно начинали говорить. И если бы не тот роковой случай, сейчас бы эта заноза не сидела у меня в мозгу!» – так думал бывший начальник охраны Помпей, и от этих мыслей у него сводило скулы и поскрипывали зубы.
Но еще больше его раздражало то, что он долгие годы не мог добиться расположения одной особы, которая после смерти супруга продолжала хранить ему верность. И надо же было ему влюбиться по уши в ту, чей муж погиб в Тевтобургском лесу! А ведь в лице Помпея у нее был прекрасный шанс наладить и свою жизнь, и жизнь своих маленьких детей.
«Но нет, ты же собралась горевать до скончания веков, страдая сама и заставляя страдать теперь уже старого книжного червя, который так и не создал из-за тебя семьи и остался одинок!» – нервно прокручивал Помпей едкую мысль у себя в голове.
Размышления о Ливии, словно наваждение, словно пьянящий дурман, не отпускали его. Он старался забыть ее, старался завязать отношения с другими женщинами. Один раз даже чуть не посватался к дочери местного работорговца Антония. Но Ливия снова затмила его рассудок, и он в который раз остался ни с чем.
– Вот дура! – буркнув себе под нос, продолжал мысленно рассуждать Помпей, не отрываясь от своей рутинной работы.
Сколько раз он пытался добиться ее расположения на протяжении всех этих лет. Он старался помогать ей финансово, присылал в помощь рабов и одаривал ее подарками, которые она отсылала ему обратно. Да, эта женщина крепко засела в его сердце. Но все его старания были как об стенку горох! И теперь, сделав ставку на нее, он остался один! Один, без теплого очага, без резвящихся во дворе детей, пускай даже и не родных. Он был готов пожертвовать ради нее всем, но пожертвовать пришлось своей молодостью и своими безответными чувствами. Все-таки старый Помпей был не так уж и черств, учитывая то, что любовь все-таки сумела поселиться в его сердце.
«Надо было выкинуть тебя вон из своей головы, дуру этакую!» – невеселые мысли распаляли Помпея и заставляли его злиться еще больше – злиться на то, что его столько времени не замечали, а может, и на самого себя, поскольку он так и не сумел повернуть все по-своему. Так или иначе, но ситуация, в которой он оказался, очень его задевала. Ведь что теперь есть у него, кроме работы? Ничего, ровным счетом ничего: ни наследников, ни любимой женщины рядом.
«Сам виноват, старый дурак! За что боролся, на то и напоролся! Влюбленный слепой дряхлый пень! Куда же ты смотрел все эти годы? Чего ждал?» – Помпей нервно швырнул на пол какие-то бумаги, обхватил седую голову руками, наклонился над столом и тяжело вздохнул. Вскоре он встал и начал нервно ходить по кабинету.
– Да что б вы все отправились в Тартар, и ты, и приятели твоего покойного муженька! Я долго был терпелив и не трогал вас! Я долго закрывал глаза на то, как жируют те, чье место на виселице! Я долго позволял этой дуре унижать себя, держать за тряпку! Она слишком многое о себе возомнила! А эти…?! Эти…?! Помощники, мать их… Но теперь все! Хватит! Надоело! – нервно бормоча, не успокаивался Помпей.
– Раз боги решили сделать меня несчастным, так и вам недолго осталось улыбаться! А ты, Ливия?! – ругался он на всех и вся, расхаживая взад и вперед, и все никак не мог угомониться. Иногда он и вовсе так возбуждался от всех этих мыслей и переживаний, что его кулаки нервно сжимались, а лицо становилось бордовым от переполнявшей его обиды за пустую трату стольких сил, направленных на завоевание одной-единственной женщины. Из-за нее он так долго терпел того, кого люто ненавидел всеми фибрами своей души.
«Ну, ничего. Ничего. Справедливость, она восторжествует! Она отчасти уже восстановлена! Недолго любовался белым светом Терентий, ох, недолго! Как лихо он был разоблачен своим же другом и казнен вместе с остальными предателями и заговорщиками», – немного успокоившись и сев на место, подумал Помпей. От этих мыслей на его лице заиграла легкая улыбка, обнажив уже неполный ряд зубов. Помпей прекрасно помнил тот день, когда этот мерзкий сенатор выставил его дураком в собственных казематах на глазах у Пророка.
