Через недели три я поселяю эту потерявшуюся мышку в своей студии. Гвендолин быстро показывает себя отменной хозяйкой. Есть одна проблема: когда мы занимаемся любовью, у меня такое чувство, будто она соглашается на это, чтобы оказать мне услугу или оплатить постой.
Бывает, она смотрит на меня своими глазищами и говорит: «Было бы правильнее, если бы я ушла, я для тебя слишком тяжела». В таких случаях я стараюсь ее успокоить. Я предлагаю ей перейти на цветную одежду. Пристрастие к черному создает чувство монотонности. Она все примеряет, но ничего не носит. Я вожу ее в кино на фильмы группы «Монти Пайтон». Она единственная в зале, кому не смешно. Я рассказываю ей про «телевидение дзен»: это моя новая философия полного отсутствия мысли благодаря интенсивному просмотру телепрограмм. Все безрезультатно. Мона Лиза II приходит к ней за лаской, но она всего лишь машинально, не замечая этого, запускает пальцы в ее шерсть.
По вечерам она бесшумно залезает ко мне под одеяло, прикасается двумя ледышками – своими ступнями – к моим икрам и осведомляется, желаю ли я любви (так спрашивают у контролера, нужно ли компостировать билет для прохода через турникет), после чего засыпает и громко храпит. Среди ночи она пинается ногами и жестикулирует, как будто сводит счеты с воображаемым недругом, которому предъявляет плаксивые упреки.
Мы с Моной Лизой II принимаем вызов: любой ценой спасти эту бедствующую мадемуазель.
Она оставляет в постели горящую сигарету и едва не устраивает в моей миленькой студии пожар. Не закручивает в ванной краны, отчего там происходит потоп. Забывает запереть на ключ входную дверь, так что незваные гости пользуются ее оплошностью и крадут мою стереосистему.
Всякий раз она рассыпается в извинениях, навзрыд рыдает, падает ко мне в объятия и твердит: «Я тебе говорила, я приношу несчастье». Я как заведенный отвечаю: «Ничего подобного, вовсе нет…»
То, что рядом Гвендолин, рождает у меня желание переписать, улучшить «Крыс». Мой долг теперь – стать победителем ради нас двоих.
Я сбрасываю с себя кошку, накрываю тряпкой телевизор, чтобы он больше не гипнотизировал меня своим широким квадратным глазом. Опять включаю машинку с текстовым редактором и уже в тридцатый раз начинаю переписывать свой роман о крысах с самой первой страницы.
Нужно значительно приподнять планку. Нужна интрига, которая привлекла бы внимание даже самого непреклонного редактора.
Новая идея: придумать местечко в глубинах цивилизации, где творятся загадочные и страшные вещи, которые я не стану описывать. То, что не показано, сильнее всего воспаляет воображение. Каждый читатель будет представлять самое жуткое для себя самого, прячущееся в моей канализации.
Мона Лиза II подсказывает движениями мордочки, что мне стоило бы написать про зеркало. Придумать сценку, где крыса смотрится в зеркало. Умница Мона Лиза! Всегда буду к тебе прислушиваться. Я нахожусь не на своей планете, жительница моей планеты – ты. Возможно, я – выходец из небесного царства кошек. У египтян кошки были священными, богоподобными животными.
Возможно, Мона Лиза II и есть та муза, которую я всегда искал.
Пишу всю ночь.
На правах старшего сержанта я переформировал диверсионную группу «Волки». Отобрал среди новобранцев самых свирепых и объяснил им силу фразы «быстрый или мертвый». Изобрел разные игры, развивающие их скоростную реакцию. Теперь они жонглируют гранатами с сорванной чекой, увертываются от брошенных с близкого расстояния дротиков, соревнуются в опасной игре: кладут на стол ладонь и с нарастающей скоростью бьют острием ножа между растопыренными пальцами. Некоторые до того шустрые, что умудряются ловить руками разбегающихся крольчат. Я разбудил в них животное начало. Они все меньше разговаривают. Среди нас не осталось никого, кто позволял бы себе отвлеченный праздный треп.
Один «волк» обращается к другому, только чтобы предупредить: «Внимание, сзади опасность». Собственно, даже слово «внимание» лишнее, хватает одного «сзади». Мы разговариваем, только чтобы выживать. Мои «волки» беспрекословно мне подчиняются. Я не просто их сержант, я – вожак стаи.
Мы провели вместе немало дерзких операций, которые никогда не войдут в учебники истории, зато займут законное место в фильмах моих кумиров, американских звезд Сильвестра Сталлоне и Арнольда Шварценеггера.
Станислав стал моей правой рукой, это он учит уму-разуму тех «волков», кто повинуется мне недостаточно быстро и не понимает меня с полуслова. Он – сама эффективность. Если так пойдет дальше, то мы вообще перестанем друг с другом разговаривать, будем настроены друг на друга как телепаты.
Однажды подчиненный сказал мне: «Я рад, что стал «волком», потому что все прежние мои привязанности оказывались неудачными». Я ответил, что неудачникам нечего делать в моем отряде, и уволил его.
