Несмотря на сокрушительную победу Луи-Наполеона на всенародном референдуме, отношение высших слоев общества к принцу было откровенно пренебрежительное. Для высшего света он навсегда остался бывшим заговорщиком и неудачником. О нем в салонах и на совещаниях в комитете на улице Пуатье говорили не иначе как с улыбкой. «Деревянная сабля», «Страшилище», «Ярмарочный Бонапарт» — говорил о нем герцог Брольи{136}. «Где его Маренго и победы?» — спрашивал Ламартин{137}. Что касается боевых генералов, то они просто смеялись в лицо какому-то швейцарскому капитану. Тьер был более серьезен, но и он также считал принца кретином, при помощи которого можно извлечь выгоду, на что Тьер был мастер. «Мы дадим ему женщин, — откровенничал он с Моле и товарищами по комитету на улице Пуатье, — и поведем, куда хотим»{138}. Несколько позднее герцог Брольи, верный сторонник Орлеанского семейства, признавал расчет, с которым орлеанисты пытались привлечь на свою сторону Луи-Наполеона: «Мы думали.., что воспользуемся популярностью его имени, чтобы свергнуть узурпаторов, захвативших власть в результате Февральской революции, и укрепить основы потрясенного общества, мы сохранили за собой возможность его остановить в тот день, когда он захотел бы трансформировать свою власть, которую ему доверили для блага общества, в инструмент личного господства»{139}.
Буржуазия у власти или так называемая партия порядка, включавшая в себя и крупных земельных собственников, видела в Бонапарте недалекого авантюриста, которого можно было легко обмануть. Обстоятельства его рождения также вызывали массу пересудов, поскольку считалось, что настоящим его отцом был не король Луи, а адмирал Верюэль[13]. Долгое время его успех объяснялся только скандальной удачей, которую он абсолютно не заслужил. Светское общество не могло простить ему то, что для всех он оставался загадкой. Даже обрученная с ним принцесса Матильда писала, что готова разбить ему голову, чтобы узнать, что там внутри{140}. И даже через двадцать лет мнение республиканца Жюля Фавра об императоре было столь же радикально: «Какой идиот!» Сам Золя с неприязнью говорил о принце: «Посредственность своего времени — вот причина его успеха. Наивный наследник легенды, он не был обременен индивидуальностью». Алексис де Токвиль в своих «Воспоминаниях» отмечал, что Луи-Наполеон «стоял гораздо выше того мнения, которое можно было бы составить о нем на основании его прежней жизни и безрассудных предприятий. В этом отношении он ввел в заблуждение своих противников, а еще более своих сторонников, голосовавших за него по причине его мнимой посредственности»{141}. «Он охотно слушал меня, — вспоминал Токвиль о совместной работе с президентом, — но, по своему обыкновению, ни в чем не обнаруживал впечатления, которое производили на него мои мнения. Слова, с которыми кто-либо обращался к нему, обыкновенно были похожи на камни, которые бросают в колодец: эти камни производят шум при своем падении, но потом никто не знает, что с ними сделалось. Впрочем, я не думаю, чтоб мои увещания оставались бесследными, потому что, как я вскоре заметил, в Луи-Наполеоне соединялись две личности — во-первых, личность старого заговорщика и мечтателя-фаталиста, воображавшего, что ему суждено сделаться повелителем Франции и с помощью ее господствовать над Европой; во-вторых, личность эпикурейца, спокойно наслаждавшегося удовольствиями своего нового положения и опасавшегося утратить их, если бы задумал подняться еще выше»{142}.
Монархисты надеялись использовать принца-президента по своему усмотрению; как известно, в этом они жестоко просчитались. Луи-Наполеон отличался хладнокровным мужеством, но в то же время был очень нерешительным в своих действиях. Если бы Луи-Наполеон был человеком благоразумным, то, как считает А. Токвиль, он никогда бы не попал в президенты республики. По его мнению, принц был обязан своим успехом не столько своему здравомыслию, сколько своему безрассудству{143}. Он верил в свою звезду и непоколебимо считал себя орудием судьбы, поскольку верил, что судьба выбрала именно его и только ему одному она предназначила управлять Францией. Даже Шарль де Ремюза[14] был вынужден признать, что «этот идиот обладает редкостным даром убеждения… Он переносит свое воображение на общественные дела и производит или изменяет события в угоду своей фантазии… что ставит его в ранг великих исторических персонажей»{144}.
