Даже в департаментах, имеющих репутацию «красных бастионов», население в подавляющем большинстве голосовало за принца, как это было, например, в департаменте Сона-и-Луара. В Верхнем Лангедоке республиканцы потеряли в деревнях влияние на избирателей, проголосовавших за них в мае, и теперь крестьяне проголосовали за Бонапарта{299}. Население Бургони также голосовало «за», поскольку победа принца означала для них защиту наследия революции и национальной чести{300}. Жители Восточных Пиренеев, выражая признательность за 2 декабря 1851 года, писали в канцелярию: «Спокойствие, общественное благополучие, возврат к идеям порядка и мудрого прогресса — вот бесценные завоевания, которыми мы Вам должны, будут прочными только при стабильности Вашего правительства, и единодушный приветственный крик всей Франции также и наш крик»{301}. Жители коммуны Ликсиэр департамента Мёртр, в частности, писали: «Вы хотели стать основателем и просвещенным законодателем французской свободы. Ваш великодушный замысел наконец свершился; наша прекрасная Франция освятила это выборами»{302}.
Национальный характер бонапартизма импонировал не только народным массам, но также всем истинным патриотам страны, к какому бы социальному слою они ни принадлежали{303}. Госпожа Банн Байяр д’Эстен в январе 1852 года писала принцу: «Славные воспоминания связывали фамилию Байяр д’Эстен с нашими прежними королями; позднее только знакомство сближало меня с герцогом Орлеанским. Сегодня я прежде всего француженка, патриотка страны, чтобы не уважать желание Франции, которая Вам дала власть без границ. Принц! Любите этот народ, который Вас любит и который верит в Вашу счастливую звезду… Вы хотите сделать Францию мирной, свободной и процветающей! Какая благородная задача! Принц, пусть Вам удастся примирить все партии и заставить их признать в Вас не только племянника императора, но и достойного наследника Героя всех времен и народов»{304}, — призывала она Луи-Наполеона.
Нужно отметить, что принц-президент неоднократно подчеркивал, что «обеспечение стабильности общества и укрепление институтов демократии» являются его основной заботой. И в результате в общественном сознании фигура принца рассматривалась не иначе как спасителя общества. Еще в письме к своему двоюродному брату принцу Жерому от 10 апреля 1849 года Луи-Наполеон писал, что правит в интересах масс, а не партий. Свою главную задачу, как об этом можно судить из этого письма, он видел прежде всего в том, чтобы успокоить страну, а для этого было необходимо примирение всех партий{305}.
Бывший военный Жан-Батист Дюлиньи был не одинок в своем мнении, когда в письме принцу выразил свою позицию в следующих словах: «Ввиду стабильности власти, мира в обществе, безопасности в сделках и сохранения прав народа, свободный в выборе, я тысячу раз говорю «да». И если я сформулировал свой выбор таким образом, и если я об этом Вам говорю, то не потому, что горжусь тем, что выполнил долг истинного бонапартиста, а из желания установления спокойствия в стране, чтобы покончить с клеветой на принца и его правительство, чтобы навсегда покончить с происками врагов…»{306}
Как утверждается в письме из округа Кастелнандари департамента Об, успех голосования превзошел успех выборов от 10 декабря 1848 года, но, как «показали выборы, — писал г-н Дорье, — демагогическая партия (имеются в виду социалисты. —
Масштаб репрессий и жесткая позиция властей по объективным причинам привели к ослаблению народной поддержки принца в провинциях. Страх, который нагнали власти на местах, на время парализовал всяческую политическую активность сочувствующих принцу-президенту и бонапартистов по убеждению. Но не из страха провинции голосовали за Луи-Наполеона — свидетельством этому является массовая поддержка принца населением страны: 76% избирателей проголосовали утвердительно и, следовательно, одобрили государственный переворот. Плебисцит 21 и 22 декабря показал силу наполеоновской легенды, но если в 1848 году голосовали за имя, то 21 декабря 1851 года голосовали за человека, носящего это имя. После выборов крестьяне Бретани — оплота роялизма — распевали:
