Таким образом, если переворот и был в глазах оппозиции преступлением, а принц преступником, то тогда вся Франция была заговорщицей, одобрив его семью с половиной миллионами голосов во время плебисцита. Позднее Эмиль Оливье писал: «Что сделал президент? Уничтожил республику? Нет. Установил империю? Нет. Покушался на народный суверенитет? Нет. Он сохранил республику, не имея в виду установления империи. Он восстановил во всей целостности национальный суверенитет. Он предложил решение и его не навязывал: он обратился за советом к народу»{309}.
В январе 1852 года вступила в действие новая конституция, о которой сам Луи-Наполеон говорил следующее: «…я не имею претензии, широко распространенной в наше время, подменять опыт веков личной теорией. Напротив, я искал в прошлом примеры, изучал людей, которые их подали, и к каким результатам они привели… Одним словом, я сказал себе: поскольку Франция в течение последних пятидесяти лет двигалась в направлении усиления административной, военной, юридической, религиозной, финансовой организации от консульства и империи, почему нам не вернуться к политическим институтам этой эпохи? Созданные при помощи той же идеи, они должны нести в себе характер национальный и сочетать его с практической необходимостью»{310}. Создание исполнительной власти, сконцентрированной в одном человеке, привело к ослаблению законодательной власти. Таким образом, министры зависели от одной лишь исполнительной власти, и Сенат, созданный конституцией, состоял из людей, назначаемых императором. Что касается законодательного органа, то он был сперва подчинен Государственному совету, который готовил проекты законов и обладал крайне ограниченными возможностями, ибо министры не имели никакого контакта с законодателями{311}.
По новой конституции Луи-Наполеон осуществлял верховную власть и одновременно сам нес всю ответственность, что было зафиксировано в пятой статье конституции: «Президент Республики ответствен перед французским народом, к которому он имеет право обратиться в любой момент». Это положение было краеугольным камнем конституции и режима, поскольку и до, и после своего избрания президентом Луи-Наполеон неоднократно подчеркивал, что только сам народ может решать свою судьбу и что только он один является верховным сувереном. Так, еще до переворота в послании из Марселя говорилось, что «доверие со стороны общественного мнения, чему я имею немало доказательств, к Вам полное. Я попросил бы Вас, принц, действовать в том же духе для успокоения общественного мнения и с твердой уверенностью использовать вашу власть во благо страны и главы государства, который ей дал возможность свободно выражать свою национальную волю»{312}.
Именно в восстановлении связи между народным суверенитетом и исполнительной властью в лице президента заключалась сила бонапартизма. Еще во время работы комитета по ревизии конституции 18 июля 1851 года Барро, Токвиль и Монталамбер пришли к выводу, что «нельзя противостоять партиям, которые становятся частью самой страны»{313}. Они были шокированы переворотом, но не решились на сопротивление неконституционному переизбранию. Лябуалэ{314}, обратясь к работам Руссо и Сиейеса, напомнил, что народный суверенитет находится в общности всех граждан и что нация имеет неотъемлемое право пересмотра конституции, когда и как она пожелает, по примеру Америки. Можно попытаться организовать голосование, но никто не может навязать народу главу исполнительной власти. Токвиль, неизменно оставаясь либералом, выступал как против народной революции, так и против последовавшего за ней авторитарного бонапартистского режима. Утомленный болезнью и уставший от политики, он отказался служить авторитарной Империи. «Зрелище этой страны меня угнетает», — читаем мы в его «Воспоминаниях»{315}. По мнению видного французского историка Франсуа Фюре, Токвиль подводит парадоксальный итог революции: всемогущее государство, построенное на равенстве граждан и рабстве общества. С позиции такого государства Наполеон III понял, что его имя позволяет ему захватить легитимность против закона и заменить власть богатства социальным вопросом. Одним словом, Наполеон III приобрел в государстве, созданном еще его дядей, инструмент для господства в обществе{316}. Таким образом, Луи-Наполеон, оказавшись у власти, использовал все наследство национальной истории, связав идею единого и неделимого народного суверенитета с необходимой централизацией.
