– Представляешь, каким великодушным хозяином в таком случае является великий Никита. Ибо он не приказывает тебе умереть, Аарон де Косте. – Черносерд скользнул рукой к своей промежности, медленно проведя кончиком пальца по гладкому упругому члену. – Он приказывает тебе лишь встать на колени.
Никита поднес бокал к свету, изучая свою кровь, темную, теплую, мерцающую. Скривив губы, он наклонил чашу, позволяя нескольким каплям пролиться на обнаженную грудь, на напряженный сосок, рубиновые брызги упали на полированный мрамор. Челюсти Аарон попытался сжать, но, хотя он, птенец, и отводил взгляд, но обнаружил, что смотрит на кровь, приоткрыв рот. И, все еще не сводя глаз с капитана, Никита наклонил бокал чуть больше, и воздух наполнился ароматом крови, пока он лил на себя содержимое. Теперь по его гладкому торсу, по твердым мышцам живота потекли ручейки, устремляясь к его фаллосу, который высоко вздымался между ними. Здесь он проявил особое внимание и опрокинул бокал, чтобы кровь полностью покрыла весь член и гладкий мешочек под ним, позволив остаткам, капля за каплей, вылиться на кончик своей набухшей головки.
– Скажи мне, красавчик, – выдохнул он. – Ты до сих пор не хочешь пить?
Аарон стиснул зубы, охваченный отчаянием. Он бы с радостью сражался, истекал кровью, умирал. Но обречь на костер свою любовь? Ради гордости? Интересно, сломается он или склонится?
И тогда мы поняли, почему Никита Дивок называл себя
– Ты не причинишь ему вреда? – прошептал Аарон.
– Клянусь. При одном условии. Ты отдашься мне полностью.
Улыбка Черносерда была мрачной, как умирающий свет.
– Преклони колени, Аарон де Косте.
Аарон застыл, беспомощно сжав кулаки. Мы чувствовали, как мысли звенят в его голове. В нем не было ничего, кроме ярости, ненависти и самого мрачного оттенка отчаяния. И с низко опущенной головой – выбора у него не осталось – младолорд наконец подчинился, шагнул вперед, как человек, идущий к виселице, и опустился на колени перед черным троном. Никита окунул большой палец в лужицу крови, скопившуюся у него в пупке, и потянулся к своей жертве. Аарон вздрогнул, собирая волю в кулак, закрыл глаза.
– Как меня зовут, Златокудрый? – выдохнул темный принц, убирая руку.
– Никита, – прошептал Аарон.
– Нет. – Темные глаза сверкнули, бездонные, гневные. – Как меня
Тогда Аарон поднял глаза, и его взгляд стал таким же, как у древнего. Налитый кровью синий, смотрящий в пылающую черноту, кипящий абсолютной ненавистью.
– Хозяин, – прошипел он.
– Хорошо, – прошептал этот дьявол. – Очень хорошо.
Он протянул руку, и мраморные пальцы запутались в золотистых волосах.
– А теперь пей меня. Пей.
–
Диор широко распахнула свои голубые глаза в сгущающейся темноте, когда солнце уже давно село.
Днем она спала и видела сны, и губы у нее изгибались в улыбке, мягкой, как первый снег зимой. Но мы знали, что во сне она видела Лилид – сейчас в ней бурлила кровь древней, подавляя решимость и ослабляя волю. И когда Диор оторвала голову от камня, ее улыбка погасла, и сладость, которую она обрела за стеной сна, заглушила холодная реальность.
Руки у нее были скованы, шею охватывал железный ошейник с цепью, закрепленной в ржавом кольце на стене. Мать-Волчица обошлась с ней довольно строго, возвращая в клетку после побега, и кожу Диор покрывали синяки, под глазами залегли тени, а родинка на щеке стала такой же темной, как запекшаяся на полу кровь. В камере стояла жуткая вонь, и Диор взглянула на оставленный ей подарок – голову тюремщика, которого она не убила, но все равно приговорила к смерти. Все остальное, конечно, досталось грязнокровкам.
Дивоки не были настроены разбрасываться едой.
В горле у нее пересохло, в животе урчало – весь день ей не давали ни есть, ни пить. И вот робкое солнце снова зашло, ночь окутала нас своим покровом, и когда занавес опустился, мы все прекрасно знали, каким будет заключительный акт.
– Я в полной заднице, – выдохнула она.
Мы опустились ей на щеку, испуганные не меньше, чем она. Несмотря на все, что мы увидели, исследуя дун, в данный момент мы не нашли
– Ты все еще слаба? – тихо прошептала Диор в темноте.
– Настолько сильно, что не можешь помочь мне?
Тогда мы могли только хлопать крыльями, разочарованные и испуганные. Наши ожоги заживали, но еще болели, а в одиночку мы не сумеем проникнуть в такое логово и остаться в живых.
– Ну и ладно. – Диор опустилась на колени, прижавшись лбом к камню. – Какой смысл рисковать последним. Я бывала в местах и похуже, что-нибудь придумаю…
