Тарреун заржал в ответ с беззаботным видом, и я пустил его рысью. В лесу было тихо, если не считать завывания ветра и стука копыт Аржена по замерзшей земле. Когда он бодро поскакал вперед, перекатывая мышцы и тяжело дыша, я пониже опустил голову, натянув треуголку на глаза, гадая, прошла ли Феба этой же дорогой. Когда я думал о ней, в голове бушевала буря – кровь бурлила при воспоминании о ней в моей постели, сдерживаемая тяжестью кольца у меня на пальце и холодом от тени, которая до сих пор преследовала меня во снах. Но закатная плясунья передвигалась незаметно, и если она и прошла этой же тропой, то я этого не обнаружил. Единственными признаками жизни в сухостое были следы кроликов и редких белок, а также тень крыльев, быстро и тихо шуршащих над головой.
Повернув на юг, я снова потянулся к Диор. Я понял: теперь она движется медленнее, и почувствовал, как участился пульс в надежде, что я действительно смогу догнать ее, прежде чем Дивоки достигнут места назначения.
Конечно же, я должен был взвесить все варианты. Но не взвесил.
Габриэль вздохнул, наблюдая за бледным мотыльком, порхающим по шару.
Они напали на меня на третью ночь.
К тому времени я уже знал, что меня ведут. Слишком часто я замечал крылья, мельком обращал внимание на ястреба-мышелова среди сухих ветвей – того самого, которого мы с Фебой видели в Найтстоуне. Казалось, они выслеживали меня уже некоторое время, подбираясь все ближе, пока я ехал на юг, огибая край ужасной Фа’дэны, Леса Скорби. Но они были достаточно умны, когда, наконец, напали в предрассветный час. Храбрый Аржен дремал возле мертвого вяза, а одинокая фигура нового хозяина тарреуна пряталась среди корней дерева. Я накинул на ветви плащ, и из-под обтрепанного подола торчали только сапоги.
В темноте просвистел арбалетный болт, волоча за собой длинную серебряную цепь. Он вонзился в плащ там, где должна была быть моя грудь, пробив седельные сумки под ним. Стрелок выругался, и мою уловку мгновенно раскрыли, но этого мгновения хватило, чтобы нанести удар из тени и пронзить мечом внутренности парня.
Парень захрипел, я
Мне удалось удержать Пью в руках, и я обернулся, когда на меня из-за мертвых деревьев вылетела еще одна фигура – черный плащ и двуручный меч из сребростали, сверкающий семиконечной звездой. Лицо скрывал воротник угодника-среброносца, треуголка была низко надвинута на лоб, и я лишь мельком увидел жесткие зеленые глаза, когда человек летел прямо на меня. В отчаянии я отразил удар, по груди у меня текла кровь, стекая к ногам. Наши клинки встретились, и сталь завела свою звонкую песнь в залах памяти. Он был под воздействием санктуса, а у меня в горле пересохло, как в пустыне, но, тем не менее, мы танцевали, как когда-то, нанося удар за ударом. Если бы мы сражались один на один, я бы понятия не имел, кто из нас выйдет победителем – он сражался как демон, как я и учил его когда-то. Но в нашем случае боя один на один не случилось.
Пес снова бросился на меня, вцепившись зубами в голень, как раз в тот момент, когда из тени просвистел еще один арбалетный болт. Пилообразный наконечник пробил мне лопатку, и подпружиненный коготь с хрустом раскрылся внутри меня. Меня сбило с ног, и я с ревом рухнул на снег, собака все еще терзала мне ногу. Она взвизгнула, когда я пнул ее, а затем схватился рукой за лед и перекатился, кашляя кровью. Но я задохнулся от боли, когда почувствовал, как что-то твердое и острое царапнуло меня по позвоночнику и вырвалось красной струей из груди.
– Твоя спина, – прошипел голос. – Мой клинок.
Потом на меня набросился первый угодник, одной рукой сжимая свои внутренности, а другой пытаясь вырвать Пью из моей хватки. Что-то врезалось мне в череп, и я растянулся на земле. Затем я услышал топот множества ног, по меньшей мере с дюжину пар, несущихся со всех сторон, и крик, эхом разнесшийся в ночи.
– Не убивайте его! Но и хорошо с ним обращаться
