Помещение было заполнено темной соленой водой примерно до колена, просочившейся туда в течение неторопливых столетий, неподвижной, застоявшейся. Из этого зловонного пруда торчало целое поле надгробий: сотни и сотни покрытых грязью мраморных плит, расходящихся концентрическими кругами. На каждой было вырезано имя, принадлевшее убитому вампиру: Лисса Честейн, Рейнальдо Дивок, Теширр Илон. В самом центре стоял каменный короб, отяжелевший от слизи и копоти веков. На каменном навершии красовалось изображение покоящегося ангела со сложенными вместе ладонями и открытым ртом, словно он пел. На груди у него висел мерцающий фонарь, а над ним склонилась огромная мраморная статуя Спасителя. Сын Божий, пригвожденный к своему колесу, стоял с открытым ртом, как у ангела под ним, будто его прибили, когда он выкрикивал свои последние слова. Свой завет тем, кто построит Его церковь на этой земле после Его смерти.
–
– Но в отличие от других часовен в империи, – продолжила Селин, – здесь вокруг статуи Спасителя стояло еще пять, возвышавшихся высоко, как дома, вокруг черного пруда. Они были выполнены с поразительной детализацией: жрецы и жрицы в старинных одеждах опустились на колени перед телом сына Божьего. Они выглядели измученными, рвали на себе одежды и беззвучно кричали. А в их открытых ртах мы увидели длинные и острые клыки.
Как и в часовне Дженоа, перед гробом стоял постамент, на котором лежала открытая книга из серого, уже покрывшегося пятнами мрамора. На левой странице на древнетальгостском был выбит тот же пророческий стих, который Хлоя Саваж передала Габриэлю.
Но на правой странице мы увидели другой стих, почерневший от времени и грязи, но написанный той же древней рукой. И в отличие от своего двойника в Кэрнхеме, здесь пророчество сохранилось, и у нас затрепетали крылья, когда мы прочитали эти древние, священные слова:
–
– Уже разгадала загадку, ты, шлюшье отродье? – крикнула Лилид, и ее голос эхом разнесся в темноте. – Уже знаешь, кто ты такая? И что, в конце концов, все это значит?
Графиня шагнула в пруд и поплыла сквозь черноту, как акула. Казалось, она бродила бесцельно, но все это время она следовала за медовым ароматом крови Диор, витавшим в воздухе. И, обойдя возвышающуюся фигуру рыдающей жрицы, Лилид бросилась вперед, готовая схватить Грааль своими окровавленными когтями.
Но не обнаружила ничего, кроме пятна крови, плавающего в мутной водице, и ее безупречный лоб потемнел. В этот момент у нее над головой зашуршала ткань, и она взглянула на статую, но слишком поздно: из складок каменного одеяния поднималась Рейн а Мэргенн с мечом своей матери, по лезвию которого стекала свежая кровь Диор.
–
Удар был точным и тяжелым. Это дитя, хоть и было принцессой, но обучалось у великих Певцов Клинка в Монфоре. Лезвие рассекло лицо графини, срезав кожу, обнажив мышцы и кости. Лилид выругалась и отшатнулась. Плоть вспыхнула, как трут, и ее крик пронзил воздух – святая кровь Грааля сжигала ее.
– Это за леди Арлинн, – выплюнула Рейн.
Принцесса спрыгнула со статуи и бросилась в пруд, подняв брызги. А следом за ней скользнула Диор. Бледно-голубые глаза сверкали, как осколки стекла, а Лилид все кружилась и кружилась, сдирая пылающую кожу, а потом бросилась в соленую воду у ног. Зашипев, Бессердка откинула с лица прядь мокрых волос и вскочила на ноги. Пламя погасло, но ущерб был ужасен: челюсть висела, как сорванная с петель дверь, алебастровая кожа почернела. Рейн двинулась вперед, рассекая воздух окровавленным клинком. И хотя Лилид подняла руку и выплюнула приказ, ее лицо было настолько изуродовано, что Хлыст превратился в бессмыслицу, густую, как каша, булькающую от крови.
– Больше никаких приказов, – бросила Диор. – Хозяйка.
Рейн ударила графиню по руке, и Лилид вскрикнула, когда у нее отлетело два пальца, превратившись в пепел, не долетев до воды. Ее плоть пылала там, где ее касалась кровь Диор, древняя вспыхивала со сверхъестественной скоростью и погружала чернеющую плоть в озеро, чтобы погасить священное пламя.
– Это за Джилли и Моргану, – выплюнула Рейн.
