Жан-Франсуа медленно вернулся к столу, переступая с пятки на носок, и к тому времени, когда он достиг кромки воды, Селин дрожала так сильно, что, казалось, вот-вот развалится на части. Историк однажды провел четыре ночи, не утоляя жажды, и мог представить, какие муки она испытывала сейчас. Но все же, когда он увидел ее – этот ужас, эту
И
Он швырнул бутылку через воду на пятьдесят футов, стекло блеснуло на свету. Лиат схватила ее в спешке, чуть не уронив, и кровь пролилась из открытого горлышка ей на руки. В отчаянии чудовище прижало горлышко к своей серебряной маске и перевернуло, выливая содержимое в жаждущий рот. Она пила без остановки, умирая от голода, совершенно несчастная. Быстро осушила бутылку и застонала, когда на язык попал осадок. И хотя рот у нее был заключен в клетку из чистейшего серебра, она все равно слизывала кровь с прутьев, со своих рук. Язык и пальцы шипели от соприкосновения с металлом, в воздух поднимались струйки черного дыма.
Жан-Франсуа сел на место, бросив взгляд на свой бокал, стоявший на столе рядом.
Историк достал из-за пазухи деревянную шкатулку с вырезанными на ней двумя волками и двумя лунами. Вынул длинное перо, черное, как взгляд наблюдавшего за ним существа, и поставил маленькую бутылочку на подлокотник кресла. Обмакнув перо в чернила, Жан-Франсуа встретился взглядом с темными выжидающими глазами.
Селин глубоко вздохнула, вдыхая запах крови и серебра.
– Начинай, – сказал вампир.
Багряная поляна. Одно только упоминание ее названия разжигает огонь в моем старом сердце. Угодники-среброносцы и бессмертные демоны, благословенные воины и бездумные трупы. Так много крови. Говорят, даже спустя тридцать лет снег все еще окрашен красным. И среди всего этого, с татуировками, горящими так ярко, что, казалось, все огни небес сияют у него на коже, стоял он, торжествуя, держа в руке обнаженный и залитый кровью клинок короля курганья.
Я был там, друг мой. И по сей день я вижу это во сне. Я танцевал во многих местах, пил нектар, сочащийся меж бедер фей Баанр Аобда, прошел бесконечный путь к Концу Всего Сущего, и я говорю вам сейчас, что ни ужас, ни удивление не проникали в меня так глубоко, как в тот день, когда Габриэль де Леон выиграл войну в Оссвее.
В тот день, когда пал ужасный Толев.
– С чего начнем? – спросила Селин, проводя острым ногтем по камню. – Поговорим о моем детстве в Лорсоне? О тех солнечных годах, пока еще не наступил мертводень и мы с братом не научились ненавидеть друг друга? Стоит ли притворяться, что все это имеет значение?
– Чтобы различить узор нитей, нужно изучить гобелен целиком. – Жан-Франсуа изобразил самую очаровательную улыбку из своего арсенала. – И, как я уже говорил вашему брату, исходя из моего немалого опыта, историю лучше всего начинать с самого начала.
– Для таких существ, как ты и он. Но между тобой и мной – океан, грешник.
– Вы произносите это слово так, будто намереваетесь оскорбить, – задумчиво произнес историк. – А ведь, если подумать, то вы за свои недолгие годы в этом облике сотворили гораздо больше злодейств, чем кто-либо из известных мне древних. Не зря же говорят: если живешь в стеклянном доме, не стоит бросаться камнями.
–
Жан-Франсуа нахмурился, услышав незнакомую цитату.
– Книга Обетов?
– Нет.
Историк постучал пером по губам.
– Я так понимаю, вы все еще пребываете в заблуждении, что дело Отступников было праведным? Как это объяснить, учитывая масштаб вашего провала? Если вы
– Не все, – ответила Селин.
– Верно.
– Я там, где Господь желает меня видеть.
Маркиз усмехнулся.
– У меня сложилось впечатление, мадемуазель, что так у нас у всех.
