Константин увлеченно созерцал пятна на стенах, проявляя безразличие к собственной участи. Он и на суде вел себя так же равнодушно, вяло отвечая на колкие вопросы прокурора.
Видел. Пил. Ехал быстро…
На лобовом стекле застыли крупицы человеческого мозга, алые капли сукровицы и клочок оборванной фаты. Зловещий коллаж…
Реальность обрушилась неожиданно, властно, громко, тяжело. Будто потный боец сумо навалился. Пряные запахи ворвались в ноздри, звук обрушился кавалькадой людского гомона, осязание облепило каждую молекулу кожи. Вместе с реальностью в мир пришла боль – расплата за жизнь. Поэтому, увидев свет, младенцы плачут. Боль – сильный аргумент бытия.
Малышев распахнул глаза. После запаха мха и березок спертая вонь человеческого пота и немытых ног шибанула в нос. Будто нашатырь понюхал. Он протер глаза, медленно поднялся на ноги. Вокруг столпились мужчины и смотрели на пришельца, как на чудную диковинку.
– Ду бист вер? – спросил мужик. Невысокий, кряжистый, похожий на ручную гориллу. Его рукава были закатаны по локоть, как у мясника.
Германия. Нацистская Германия. Третий рейх. Пыточная в гестапо. Но почему палач так скверно говорит на языке Шиллера и Гете и смердит от него, как от бомжа!
Константин учил в институте немецкий язык, хоть и был сейчас слегка оглушен, но обратил внимание на грубое нарушение грамматики.
– Гутен таг! – Он поднялся на ноги, быстро обследовал свое тело. Все на месте, только легкий шум в ушах беспокоит вроде того, что появляется при взлете самолета. В сапогах хлюпает вода, и привкус болотной жижи во рту. Палач угрожающе занес над головой пришельца длинный тесак.
– Ду бист вер?!
– Пошел на х…, сука фашистская!
Оба деда Малышева не вернулись с фронта, а бабушка провела три года в оккупированной зоне на Украине.
Все мигом пронеслось в сознании – суд, тюрьма и следы окровавленной фаты на лобовом стекле. Боковым зрением он увидел корчащееся на дыбе обнаженное тело. Когда уходит инстинкт самосохранения, приходит сила. Кулак вылетел как из пращи и припечатался к скуле гориллы. Палач откинулся навзничь, тесак покатился по каменному полу. Подскочил другой, длинный, нескладный, с выступающим кадыком. Константин видел подобный прием в одном фильме и не ожидал, что сумеет применить его в жизни. Режущий толчок сложенными пальцами в пах заставил человека согнуться надвое. Двумя сложенными в замок руками сверху по шее, и долговязый повалился на бок. Сбоку маячил третий. Он пятился к стене, беззащитно закрыв пятерней лицо. Малышев подобрал тесак, замахнулся. Человек закричал тонко, беззащитно, как ребенок или женщина.
– Хальт! Их капитулирен! Сдаюсь, брат, сдаюсь!!! – Он путал русские и немецкие слова.
Ярость ушла так же стремительно, как и появилась.
– Ты русский?
– Подпоручик Евтушок! Цум бефель! К фашим услугам!!!
– Какой это город?! – заорал Костя. – Время какое, индюк?!
– Яволь! Город Питсбург! Подпоручик Евтушок!
– Время!!!
– Зибцейн…
– По-русски говори, баран!
– Семьдесят второй год с начала новой эры! Яволь! – дрожал человек.
– Какой на хрен эры?!
– Эры Троянов…
– Приехали… – упавшим голосом проговорил Малышев.
– Вас?!
– Идиот! Где мы конкретно находимся? Место какое?
– Тюрьма Кресты!
Только этого не хватало!
– Как отсюда выбраться?!
На лице охранника промелькнуло самодовольное выражение.
– Из Крестов невозможно убежать!
– А если я тебе шею сломаю, придурок?!
Он не успел узнать мнение полицая. Распахнулась дверь, и широкий силуэт заслонил проем.
– Ну и натворил ты дел, хлопчик! – проговорил Стрельников, оглядев распластанные тела на полу камеры. За его спиной высовывался Кощей.
– Старшина! – ахнул Костя.
– Так точно! После будем разбираться, как сюда попали. Народец здесь по ходу негостеприимный. Хватай кинжал и шагом марш!
Малышева не пришлось просить дважды. Первым делом он подбежал к дыбе, снял заключенного. Тот мычал что-то нечленораздельное, лицо запеклось от кровавых побоев. На плече синела наколка в виде черепа с переплетенными костями и надпись готическим шрифтом. На раздумье время не оставалось.
– Идти можешь? – рявкнул Стрельников.
– Шняга сучья…
– Приму за комплимент!
Человек довольно быстро очухался, с помощью Малышева освободился от пут. Суставы не были вывернуты! По всему, палачи только приступили к истязаниям.
– Это кича?! – заозирался он по сторонам.
– Кресты это! Тюрьма в Питере!
– Милость за помощь! Не тушуйтесь, волки, сдернем без хлопот!
– Отстанешь – подбирать не будем!
– Слово волка!
Мужчина презрительно хмыкнул, зачерпнул кружку мутной браги из пузатой емкости, вылакал до дна. Капли стекали по небритым скулам. Он громко икнул, победоносно глянул на своих освободителей:
– Чьи бакланы? Кронштадтские?
– Ты выход отсюда знаешь?!
– Кошары, инде всем сдохнуть! – удивленно воскликнул арестант.
Стрельников замахнулся:
– Будешь базарить загадками – башку сверну!
– Не гони, волк! – безбоязненно глядя на могучий кулак старшины, ответил мужчина. – Без меня загнетесь! – хвастливо добавил он. – Кресты что дом родимый!
