Отец и мама направились к корвету — встречать гостя. Мы с братьями гуськом последовали за ними. Я замыкала. Как дочь. Как самая незначительная из детей. С каждым шагом мое сердце колотилось сильнее и сильнее. Я смотрела себе под ноги, на подол своего платья. Будто взбивала носами туфель розовую пену, в которой вязла. Наконец, все остановились, развернулись. Склонились в почтительных поклонах, какими удостаивают тех, кто выше по положению. Кем бы ни был прибывший высокородный — он бесспорно выше нас. К какой бы захудалой ветви не принадлежал.
Я инстинктивно опустила голову, как можно ниже, едва не зажмурилась — пусть примет за подобострастие, но не за страх. Этот высокородный не должен увидеть, как я боюсь. Страх — это слабость.
Я вновь содрогнулась, когда с дребезжанием поехала в сторону дверь старого корвета. На платформу скользнули четыре раба в сером. Я видела лишь их ноги в мягких башмаках и концы болтающихся зеленых поясов, украшенных бахромой. Это кто-то из дома Мателлин. Зеленый — их цвет.
Я сглотнула, изо всех сил запрещая себе дрожать. Но казалось, что ноги вот-вот откажут, и я рухну на камень. Не помню, чтобы чувствовала когда-нибудь такую предательскую слабость. В этот миг я ненавидела себя. Хотелось надавать себе по щекам, чтобы привести в чувства, но я не могла этого сделать — на меня смотрели.
Сердце вновь болезненно содрогнулось, когда я увидела широкую туфлю, обсыпанную самоцветами. Грузная тяжелая нога. Затем в камень ткнулся серебряный наконечник черной полированной трости. Тяжелая поступь и мощные лодыжки, видневшиеся из-под пол длинного шитого серебром жилета. Я была почти уверена, что если подниму голову — увижу отвратительное обрюзгшее лицо.
Я так и стояла, согнувшись, как требовал этикет. Лишь слышала голос отца:
— Ваша светлость, необыкновенная честь приветствовать вас на Альгрон-С.
— Я давно не видел такой дыры, господин Орма. И такого дрянного корвета. Был момент, когда я всерьез думал, что он не дотянет до кислородного купола.
— Наши возможности весьма скромны, ваша светлость. Но мы постараемся сделать все, чтобы ваше пребывание здесь оказалось максимально комфортным.
— Его уже нельзя назвать комфортным. Комфорт начнется тогда, когда я уберусь отсюда.
Отец проглотил. Я просто знала это. Чувствовала каким-то чутьем, будто нервные колебания разносились по воздуху. Я не видела этого высокородного и не спешила увидеть, боялась, но по высокомерному тону и презрительному голосу живо представляла чванливое лицо с отвислыми щеками. И становилось еще страшнее. Лучше никогда не выйти замуж, навечно остаться в этих скалах, чем превратиться в собственность человека, с которым невыносимо дышать одним воздухом. Я вдруг только сейчас осознала, что моя жизнь может стать непрекращающимся кошмаром. Что я буду проклинать каждую минуту. Каждое мгновение. Я будто впервые увидела, что отец не так уж и суров, не так и нетерпим. И он красив. Даже сейчас. По крайней мере, мама не была обречена идти за старое чудовище! Выходит… мама оказалась счастливее меня.
Вновь послышался голос отца:
— Ваша светлость, позвольте представить мою супругу Корнелию.
Я поняла, что мама поклонилась еще глубже по тому, как сдвинулась ее длинная тень. Раздался мелодичный голос:
— Вы оказали честь нашему дому, ваша светлость.
— Император оказал. Но вы, госпожа, настоящее украшение этого места. Несмотря на ваш нелепый туалет.
Мне казалось, я глохну. Этот высокородный даже не скрывал пренебрежения. Даже не пытался создать хотя бы видимость любезности. И он оскорблял маму. И отца. В нашем собственном доме. О... как же мне хотелось сказать что-то едкое, обидное! Унизить его так же, как он унижает нас. Я не видела этого человека, не знала, но уже успела возненавидеть.
Тени вновь сдвинулись.
— Мой старший сын Полус.
— Ваша светлость…
Брату было всего четырнадцать, но голос уже ломался. Да он и выглядел всегда старше своих лет. Копия отца — потому и был любимчиком.
— Мой младший сын Леций.
— Ваша светлость, — голосок младшего брата все же дрогнул. В Лецие еще было слишком много детского, настоящего.
Я с ужасом наблюдала, как тень сдвинулась и накрыла меня.
— Моя дочь Сейя, ваша светлость.
Я поклонилась как можно ниже, но мною двигало вовсе не почтение, а желание отстраниться, как можно дальше. Едва пробормотала:
— Ваша светлость.
— Надо же… Эти голые камни порождают прекрасные цветы, господин Орма.
Внутри все немело. Но мне не оставалось ничего, кроме как разогнуться и поднять глаза.
Сбылись худшие опасения. Передо мной стоял высокий грузный старик с тронутыми сединой черными волосами, завитыми в тугие глянцевые локоны, спадающие до пояса. Продолговатое надменное лицо с провисшим подбородком над узлом белоснежного галстука, холодный голубой взгляд, оттеняющий камни серьги. Не слишком длинной — значит, этот гость был не таким и высокопоставленным. Капризно оттопыренная полная нижняя губа будто стремилась к острому кончику слегка крючковатого носа.
