Я смотрела, как отец с гостем поднимаются по широкой каменной лестнице. Пыльно-бурой, как и все здесь. Как выделяется на фоне камня светлым пятном серо-голубая мантия Марка Мателлина, как колышутся его почти женские локоны. Черные волосы отца струились по прямой спине гладким шелковистым водопадом. Эта графичная четкая строгость казалась более уместной в суровом окружении. Мателлин выглядел инородным. Будто запустили цветастого раздутого петуха в стаю серых горных голубей.
Я поднималась по ступеням вслед за Лецием, едва шевелила ногами. Отстала на пару десятков шагов. Только потом поняла, что мне в затылок буквально дышат рабы Марка Мателлина, которым не позволено идти передо мной. Какой бы ничтожной не казалась наша семья, но мы были и остаемся чистокровными высокородными. Я подхватила невесомое облако юбки, глубоко шумно вздохнула и поспешила наверх.
В большой зале было накрыто к ужину. Не помню, чтобы когда-нибудь здесь было настолько торжественно и красиво. Низкие вырубленные скальные своды и толстые монолитные колонны будто заиграли новыми красками. Мама велела украсить колонны голубыми драпировками и цветами из оранжереи. Большое полукруглое окно тщательно вымыли, и теперь казалось, оно давало больше света, воздуха.
На большом круглом столе, укрытом белой скатертью, сверкали парадные приборы и тарелки под колпаками жидкого стекла, а в центре возвышалась серебряная ваза-фонтан, полная фруктов и сладостей, украшенная цветами. У меня сердце обливалось кровью — мама срезала все свои драгоценные орхидеи. Ради этого чванливого имперца.
Я видела, как его поплывшее лицо кривится презрением. Как он окинул взглядом залу, поводя бровями, как поджал свою губу. Как взглянул на стоящих у стены всех наших рабов — десять человек, включая старую кухарку. Рабы Мателлина стояли за спиной своего хозяина. Будто не хотели иметь ничего общего с нашими. Даже на отца они смотрели так, будто он был ниже их по положению. Отец это чувствовал. Даже не представляю, каково ему было все это терпеть, с его характером. Но перспектива спровадить дочь, похоже, окрыляла его.
Отец вновь любезно поклонился:
— Прошу к столу, ваша светлость.
Кажется, у нас у всех к ночи будут болеть спины. Не помню, чтобы за всю жизнь мы столько кланялись. Но сейчас я мечтала устать так, чтобы уснуть, едва коснувшись головой подушки. Чтобы не думать.
Не думать. Иначе сойду с ума.
Я нашла глазами Индат, посмотрела в ее напряженное лицо. Она украдкой смотрела на Марка Мателлина, и я видела ужас, отразившийся в ее черных глазах. Она полностью разделяла мои чувства.
Мателлин опустился на стул, который подобострастно придерживал его раб, с выдохом откинулся на спинку и посмотрел на отца, словно давал позволение сесть и нам. Но отец не спешил. Едва заметно качнул головой:
— Угодно ли вашей светлости, чтобы моя дочь села рядом?
Внутри все замерло. Я прятала глаза, но все равно подсматривала украдкой. Замечала, как на лице имперца презрение сменяется желчной гримасой:
— Боюсь, что этикет этого не позволит, господин Орма. Я уже женат.
Отец все же не сдержал эмоцию. По его суровому лицу пробежала едва различимая нервная волна. Заметная для меня, для мамы, но едва ли ее уловил Мателлин. К счастью. Я бы не хотела, чтобы этот чванливый имперец получил лишнюю возможность унизить нас. Казалось, он только и выискивал поводы.
Мы, наконец, сели за стол. Я боялась коснуться приборов, понимая, что трясутся руки. Это будет слишком заметно. Как же я не хотела показывать свое волнение, свой страх. Мама всегда говорила, что ничего не боятся только дураки. Я разделяла это мнение, но что-то внутри восставало: этот человек не должен видеть моих слабостей. Этот обед станет пыткой.
Рабы внесли блюда, расставили на столе. У меня замирало сердце — мама позволила себе невероятную расточительность. Я давно не была ребенком и понимала цену деньгам. Я трезво смотрела на возможности нашей семьи, осознавала, что капиталов попросту нет. Но взгляд снова и снова скользил по срезанным орхидеям, украшавшим вазу в центре стола. Они дороже денег. Мама не могла надышаться на эти цветы. Всегда уходила в оранжерею после размолвок с отцом. Нет, она не плакала, никогда не плакала. Раньше мне казалось, что не умела вовсе. Но теперь я понимала, что слезы были роскошью. Слезы размягчали. Она боялась дать слабину, сломаться. И сейчас эти цветы казались последней каплей, жестом отчаяния. Мама пожертвовала самым дорогим ради человека, который нас презирал, которому было все равно.
