— Я полагал, вы на Сионе, вместе с моим господином.
Я понимал, зачем он тянул время. Чтобы стоять рядом. Чтобы все здесь увидели, что толстяк со мной на короткой ноге. Скользкий выкрашенный паяц. Его откровенно презирали при дворе, но кто-то всегда должен делать грязную работу. Даже дядя Тай при случае охотно пользовался его услугами и радушно принимал в доме, но всегда плевал в спину.
Марк засуетился, оглядываясь:
— А где ваши рабы, ваша светлость?
Я оставил рабов в корвете, потому что лестницы для прислуги были уже перекрыты. Рабам запрещено подниматься по парадной лестнице. Толстяк все понял. Вновь многозначительно кивнул:
— Вам даже не подали воды после восхождения. — Он обернулся, нашарил взглядом своего раба: — Перкан, воды его светлости!
Через мгновение ко мне подскочил ладный вериец с довольно ровной кожей. Согнулся, подавая бокал. Это было слишком. Я молча развернулся и пошел вверх по лестнице в сторону коридора Преклонения.
Гул толпы очень скоро утих. В мертвой тишине раздавался лишь стук моих каблуков. Перкан… Я уже слышал это имя. Перкан… Этого невольника Сейя просила выкупить у толстяка для своей рабыни. И тот ни в какую не соглашался продавать. Но почему я не задался очевидным вопросом: где и как рабыня моей жены снюхалась с рабом Марка Мателлина? Уж здесь эта рабыня может дать ответ.
Наконец, я достиг большой приемной. Прежде, чем ко мне вышел один из секретарей, прошло полтора часа. Время близилось к полуночи, и я прекрасно понимал, что в этот час меня никто не примет. В лучшем случае, утром. Так и случилось. За окнами уже рассвело, когда ко мне вышел секретарь:
— Ваша светлость, вы можете пройти в малую приемную.
Войти в малую приемную — еще совсем не значило предстать перед Императором. Но здесь хотя бы можно было комфортнее присесть. Впрочем, сейчас это было малым утешением, потому что утекало время. Я не исключал, что могла оказаться важной каждая минута. Я старался не задаваться вопросом: жива ли моя жена? Он выбивал почву из-под ног, лишал самообладания. Я бесконечно перебирал предположения, но все сводилось к одному: намерения Императора перестали быть тайной. Но если и так, то кто может оказаться настолько глуп?
У нашего дома много недоброжелателей, как и у любого высокого дома. И вовне, и внутри. Безумно делить дома на черные и белые — мы все замараны пятнами. Будто мало случаев, когда убивают братьев, отцов, и черт знает кого еще! И кровь не помеха. Разумеется, первый, кому не выгодно наше укрепление в Совете — Опир Мателлин. Это настолько очевидно, насколько и фантастично. Опир всегда пользовался расположением Императора, его положение прочно и стабильно. Он бесконечно может вынюхивать, что, в сущности, и делает, но никогда не совершит подобного безумия на пустом месте. И никогда не оставит следов. Никаких. Здесь же сработано топорно — оставили даже труп пилота. Мой брак шаток. Больше того — он все еще призрачен, как химера. Никакой определенности. Опир не пошевелит и пальцем, даже будучи посвященным в мельчайшие подробности. Он станет ждать столько, сколько понадобится. И скорее добьется того, что Император собственноручно вышвырнет и меня, и мою жену за границы галактики, чем станет действовать настолько очевидно. К тому же, он все еще на Сионе.
Из-за закрытых дверей, ведущих в большую приемную, уже слышались голоса визитеров. Толпа из галереи дождалась положенного времени и уже заползала, отвоевывая пространство. Как поток воды. В окна билось утреннее солнце, проклятые луны поблекли, а я все еще сидел ни с чем.
Наконец, я увидел секретаря. Тот сдержанно кивнул:
— Ваша светлость, его величество ожидают вас.
Я порывисто поднялся, но тут же почувствовал, насколько затекли ноги. Я помедлил мгновение, но Императора нельзя заставить ждать — я и так в полной заднице. Я вошел в зал аудиенций, бегло осмотрелся. Я впервые был здесь — назначенные встречи проходили совсем в другом месте. Сейчас я оказался лишь одним из тех, кто толпился в большой приемной. В другой ситуации я счел бы это унижением. Сейчас было плевать.
Император жег меня взглядом. Он восседал в кресле, в окружении душных багровых портьер, рубиново-прозрачных от солнечных лучей. Секретарь стоял за стойкой по правую руку, готовый вести протокол аудиенции.
Я опустился на колено, склонил голову. Император медлил, не поднимал меня. Будто пытался догадаться, зачем я явился таким манером. Наконец, пробарабанил полированными ногтями по подлокотнику своего кресла:
— Поднимитесь, ваша светлость. И объяснитесь: что это за спектакль?
Я поднялся, вновь склонил голову:
— Да простит меня ваше величество, но я пришел умолять о милости.
Император подался вперед. Его морщинистое лицо исказила кислая гримаса. Он раздражен. Крепко раздражен.
— Сначала одолевает отец, настойчиво требуя аудиенций. Теперь сын. Но вы настырнее отца, Рэй Тенал.
Я похолодел:
— Мой отец был здесь?
Император поджал губы, вновь барабанил пальцами, выражая нервозность:
— Нет. Ему было отказано.
