Бригаденфюрер Зельман, в это утро приехавший на службу пораньше, сразу за входной дверью почувствовал тяжёлый спиртной дух и собрался было учинить допрос часовым, но тут же понял, что зря на них грешит: у входа в вестибюль стоял, слегка покачиваясь, долговязый эсэсовец в накинутой на плечи огромной чёрной шинели и страшнейшей руганью буквально в стену вколачивал ошарашенного бедолагу, проверявшего документы. На очередное возражение дежурного эсэсовец так шарахнул кулаком по деревянному переплёту кабинки, что одно стекло треснуло. Стол дежурного по ту сторону перегородки вдруг вспыхнул бешеным пламенем.
— Бог мой, Альрих, — изумился Зельман. — Что вы здесь делаете?
Штернберг обернулся. Лицо его было иссиня-белым, а губы — сизыми, как у насмерть замёрзшего в снегах под Москвой.
— Доброе утро, генерал, — с трудом выговорил он, едва ворочая непослушным языком. — Мне надо к вам. А этот идиот меня не пускает.
— Ради всего святого, что у вас за вид? Что с вами стряслось, откуда вы взялись такой?
— Штернберг развёл руками; перчаток у него не было, ногти, обычно ярко-розовые, имели трупный тёмно-фиолетовый оттенок.
— А вы разве сами не видите, только что вернулся со всеимперского съезда Союза Германских Алкашей, — осклабился он.
Зельман молча покачал головой, ему недоставало слов.
— Ну, чего вы там встали столбом? — Он постучал тростью в стекло кабинки дежурного. — Пропустить немедленно. И потушить огонь — или вы хотите, чтоб сгорело всё здание? — прибавил он таким тоном, будто дежурный являлся виновником возгорания.
Часовой, не спуская глаз с жуткого видения в чёрной фуражке, попятился и ладонью вдавил кнопку, разблокировавшую вращающуюся дверь. Зельман подтолкнул Штернберга в спину.
— Пошевеливайтесь, герой кабака…
Миновав дверь, Штернберг направился к лестнице тяжеловесной, несколько валкой, но весьма уверенной походкой.
— Ну вы даёте, ну орёл, рыцарь бутылки, — распекал его Зельман, пока они поднимались по высокой лестнице на второй этаж. — Не ожидал я от вас такого позорища, Альрих, уж никак не ожидал. Надрались как свинья, хлеще фельдфебеля из похоронной команды.
— А я нисколько и не пьян, — заявил Штернберг. — Хотел бы я, дьявол меня забери, быть пьяным. Но я, оказывается, даже напиться толком не способен, понимаете? Я тр-резв как стекло. Я знаю, кто я, знаю, кто вы, знаю, где нахожусь и отчего пил. А знаете, сколько я выпил? Вы не поверите. У меня вместо крови чистый спирт. Хотите попробовать? — И Штернберг с глупым гоготом достал из ножен эсэсовский кинжал и поднёс к запястью.
— Прекратите валять дурака, — рассердился Зельман. Он схватил Штернберга за руку и выкрутил клинок из его холодных как лёд, окоченевших пальцев.
— Валленштайн говорил, что это поможет, — бормотал Штернберг, — а оно ни хера не помогло…
— Так-так, значит, инициатор — Валленштайн. Следовало догадаться. Куда он вас водил?
— Не знаю… к какой-то женщине. А я ушёл.
— Вы больше слушайте этого вашего Валленштайна, тот ещё умник… Что с вами в последнее время творится, Альрих? Я уже больше месяца вас не видел, почему вы от меня постоянно бегаете? Когда я на прошлой неделе приезжал в ваш институт, мне сообщили, что вы удрали с чёрного хода. Как это понимать?
Штернберг помотал головой, силясь развеять сонную одурь.
— Г-генерал, мне нужно с вами поговорить. Мне очень нужно с вами поговорить.
— Ну а где вы раньше-то были?
— А раньше я не мог решиться. Мне дико с-стыдно перед вами, вы ведь правы, я оказался размазнёй… — бормотал Штернберг так тихо, что Зельман его едва слышал. — Я чувствую себя куском дерьма. С-самого вонючего. У меня всё внутри зверски болит…
— Неудивительно. Судя по вашему виду, вы заработалинешуточное отравление.
Зайдя в кабинет, Зельман первым делом наполнил водой из графина большой высокий стакан и вручил Штернбергу, тупо стоявшему посреди комнаты призраком павшего на незримом фронте беспробудного пьянства.
— Идите промойте желудок. Уборная направо в конце коридора.
Штернберг молча помотал головой. Зельман сдёрнул с него шинель, развернул за ремень и толкнул по направлению к двери.
— Когда вернётесь, тогда и поговорим.
Возвратился Штернберг лишь минут через пятнадцать, отчаянно шатаясь, и со стоном рухнул на диван. Рядом на стеклянном столике уже стояла тарелка с нарезанным лимоном и давешний графин с водой. Штернберг потянулся было к графину, но рука, описав крутую дугу, рухнула подбитой птицей, не достигнув места назначения, и он замер в неестественной позе, безжизненно свесив голову с пухлого кожаного подлокотника. Его несколько прояснившийся голубой глаз выражал страдание.
Зельман сидел рядом на стуле, опираясь на поставленную между колен чёрную трость, и, насупившись, смотрел на него.
— Вот вам и равенсбрюкская комиссия, — мрачно сказал генерал. — Ну и что теперь прикажете с вами делать?
— Можете сообщить Гиммлеру, — пробормотал Штернберг, — о моём вопиющем служебном несоответствии. Это будет вполне с-справедливо.
— Дурень вы, Альрих.
