Конформизм – это форма коллективного страхования. Сообщество людей озабочено (инстинктивно) прежде всего, сохранением рода. И конформизм поддерживает устойчивый стереотип его бытия. Самоопределяясь в своей особости, личность заведомо идет на заклание. И чем она ярче, заметнее, чем более выпадает из контуров стереотипа, тем гибельнее ее путь. Чем острее грани личности, тем агрессивнее по отношению к ней оказываются силы косности, инерции, стремящиеся ее «обточить», снивелировать.
Жесткое сознание собственного одиночества – это то, что избавляет нас от множества иллюзий, а значит, вводит в соприкосновение с подлинной реальностью, – той тюремной камерой, из которой нет выхода. Выход только идеальный. И прежде всего – через осознание единения с другими людьми – в Боге. Может быть, это самая большая – всеохватная! – иллюзия, одна – вместо многих. Но она – «работает»! – Проверенная тысячелетьями…
Очевидно, понятие личности предполагает сохранение неких высших нравственных законов, во имя которых личность эта способна пойти даже на самопожертвование, в чем и ведет ее пример Христа. То есть во имя сохранения своего духовного содержания она отказывается от своего материального субстрата. Иначе: само понятие личности парадоксально, ибо она несет в себе – в потенции – нечто общечеловеческое, «отрешенное» от себя.
В чем главный – для меня – завет Христа? – В том, что он дал единицу самой «твердой валюты» – свою жизнь. Сделал самопожертвование отправной точкой в «исчислении» всех человеческих ценностей. Это – то, что не обесценивается. И в этом истина.
1963 год. Провокация, подстроенная Вл. Серовым – с посещением высоким начальством выставки в Манеже к 40-летию МОСХа. Борьба с абстракционизмом и другими «измами». Как это нередко бывало, исчерпав свой политический капитал, наши лидеры откупались интеллигенцией. Бросали ее на осмеяние и растерзание «народу». Ленинград никак не мог отставать от Москвы, – иначе он (опять!) противопоставил бы себя ей. В Таврическом дворце собирают членов всех творческих союзов. Нависла угроза их слияния. Тогда же возникла сочная – «фольклорная» – аббревиатура: «Всехуин»: Всесоюз (Всесоюзное объединение) художественной интеллигенции. Из Москвы от ЦК приезжает Л. Ф. Ильичев. Основной доклад делает сам Толстиков, тогдашний Первый секретарь Обкома. В этом докладе, прозвучавшем в великолепном историческом зале, он просклонял меня дважды: в разделе по литературе – как поэта, и в разделе по художественной критике – как искусствоведа. Особая пикантность состояла в том, что один раз я был поименован МочалОвым, а другой – МочАловым. (Очевидно, докладчик считал, что это разные люди) То есть я оказался «дважды героем». Мне многозначительно пожимали руку, то ли поздравляя, то ли соболезнуя, многозначительно вскидывая брови. Я был именинником. И лишь оттого, что подвергся идеологической экзекуции.
Со стороны об этом можно было бы сказать, наверное, так: ему воздавали честь старые травленые волки, видавшие и не такое. С ним перемигивались явно «заговорщически». Улыбались, то ли желая приободрить и поддержать его, то ли с чувством добродушного людоедства, похлопывая по плечу, оглаживая, как рождественского, уже «дозревшего» поросенка. «Сегодня – ты, а завтра – я!» По известной арии. Но сегодня – уж извините! – ты! Ты – именинничек, избранничек, предназначенный к закланью. И пусть это было ослабленным отголоском прежних, куда более крутых времен, даже – их пародией, – суть была одна.
Как не вспомнить: недели за две или за три до этого собрания мне позвонил тогдашний ректор Академии художеств. (Я не так давно успешно защитился и был молодым и подающим надежды кандидатом наук). Он предложил мне принять участие в подготовке доклада о положении в искусстве Ленинграда. Доклад ориентировался на борьбу со всякими чуждыми влияниями. Предложение – являлось авансом доверия. «Вы же понимаете серьезность и ответственность этой идеологической акции!» Я понимал, благодарил за внимание и доверие. И – отказался, ссылаясь на занятость. (Какая, по меркам тех времен, могла быть занятость!) Разумеется, если бы я участвовал в написании доклада, – а он и готовился для Обкома, для Толстикова, то не попал бы в «черный список» и не был бы «подвергнут критике». Стрельба велась не прицельно по мне. Важно было кого-то заклеймить, отдать на заклание, но кого именно – не так уж важно! Что и было сделано, проведено.
Позднее, уже в 86-м году Н. А. Барабанова, которая ездила с выставкой ГРМ в Китай, перед поездкой консультировалась с Толстиковым. До этого он долгое время работал послом в Китае – в самый трудный период. Так вот, Нина Алексеевна рассказывала о Толстикове как об очень симпатичном человеке; он мужественно держался в недружественной (тогда) по отношению к нам стране, попадая в сложные ситуации. Всё это, наверное, так. Но тем печальнее, что у себя дома, в описанной мной ситуации, он оставался партийным функционером…
