Когда Вы очень внимательно (скажем, в метро) всматриваетесь в чье-либо лицо, то начинаете понимать: у каждого носа – свои губы, свои уши! И всё вместе – неповторимо. А неповторимость не нейтральна. Можно сказать, что неповторимость одного человека по отношению ко всем другим является дерзким вызовом. Неповторимость эта оказывается недостижимой для прочих и потому непревзойденной в своем роде. Она – «неметрична» и не подлежит соизмерению! Потому, коль скоро человек оборачивается гранью своей неповторимости к другим, подчеркивает ее, он вызывает огонь на себя. И в общении с другими мы, как правило, предпочитаем в чем-то уподобляться им. Таков этикет общения, маскирующий неповторимость.
Ты видела факт, эксцесс, но едва ли понимала его подоплеку… В наших отношениях мы частенько ходили «по краешку», у самой грани разрыва. Тогда, как мне казалось, тебя подхватило новое увлечение. Такова была для меня психологическая аура ситуации, в зримом фокусе которой посреди пустынного ночного проспекта – мы возвращались из гостей – я еще издали заметил двоих: мужчину и женщину. На освещенной полосе асфальта фигуры выделялись с четкостью китайских теней. Особенно резануло меня то, как яростно и методично мужчина бил женщину ногами. Прохожих – на тротуарах – это как будто не касалось… Ни слова не говоря, я отшвырнул в твою сторону сумку с какими-то вещами, которую нес, и бросился на середину проспекта. Так же молча, сходу ударил этого подонка и раз, и другой. Наверное, не так уж и сильно. Но он не ожидал такого натиска, наскока и поспешно ретировался, растворяясь в группе похожих на него субъектов, что стояли у кинотеатра «Молния». Подошла и ты, и мы помогли женщине собрать ее пожитки и всяческую мелочь, рассыпавшуюся по асфальту. Женщина пошла с нами, – оказалось по пути. Без особой охоты отвечала на расспросы, но отвечала. И – что меня удивило – переживала случившееся достаточно спокойно. Где-то тут поблизости работала буфетчицей. А парень, нападавший на нее, был вовсе не грабителем, а ее знакомым, похоже даже – хахалем… Выходит, я встрял в семейную историю…
Досталось же мне от тебя за мое никчемное (и рискованное!) донкихотство! А ведь это был всплеск отчаянья, мольба, обращенная к тебе. Мольба… Один мой знакомый сказал (правда, не по этому поводу) – она и возникает тогда, когда тебя никто не слышит…
Вера, подобна огню от ветра, распаляется гонением. Более того, становится реальной силой, тогда, когда испытывает противодействие. Для крепкой веры, пожалуй, и необходимо противодействие.
Бог – это великие вопросы мира. И кто озадачен и озабочен этими вопросами, (кто однажды увидел небо!), – тот не безбожник, хотя он может быть и не воцерковленным человеком. Тот, кто «ушиблен» главным: мир – что же это такое? Он понимает, ощущает огромность – бесконечность! – мира и малость своих сил перед ним. И в то же время, коль скоро этот человек уже навек неспокоен, – необходимость своего дерзновения. Свою призванность. Итак, Бог – это лишь в первом приближении Ответ. (Если только «Ответ», то парализуется жажда познания!) Бог – это Вопрос. Вечное вопрошание.
Понятие Бога можно осмыслить как выстраданное братство одиноких. Каждый – падает в бездну собственного одиночества. И в своем бесконечном падении – грезит восхождением к другому, другим. К единству человеческому, к братству, даже к любви, то есть – к Богу. И наше восхождение – зеркальный отзвук нашего падения, его эхо. Отражение-противовес. Бог познается в уединенности, в одиночестве. Но потом приводит «одиночества» друг к другу. Возникает сообщество людей, освящаемое и объединяемое Богом.
Серьезный спор между идеализмом и материализмом бессмыслен. Ибо по глубинной сути Бог, Логос, Мировой разум и принцип Саморегуляции, обеспечивающий бытие, тождественны. Принцип саморегуляции – жесток, но справедлив. Жесток – по отношению к частностям, элементам, единицам. Но справедлив по отношению к целому, к системе.
Возвеличивание – в любой сфере и особенно в искусстве – одного кумира – всё то же проявление рабской психологии массовой культуры. Зараженные или искони живущие ею люди экономят таким образом свою духовную энергию, потворствуют собственной интеллектуальной лени, выделяя одного, якобы, самого-самого из многих. Но искусство – хозяйство многоотраслевое. И по-настоящему культурному человеку, как правило, не так-то просто сказать, кого он больше любит (или ценит) Эль Греко или Рембрандта, Ван Гога или Сезанна? Он ощущает культуру как разветвленное древо. Плебей же, жаждущий упрощения, ищет единственного кумира, – он всегда склонен к пирамидальной иерархии, к раздаче генеральских звездочек: Пушкину, Лермонтову, Блоку… В современном мире человек, живущий ценностями масскульта, хочет не отстать от других. Если все стоят в очереди на выставку Глазунова, то и он встанет (как в очередь за сосисками). Если все покупают книжку Бродского, – и он купит. На этих вожделениях и взрастает псевдокультура коммерческой демократии.
