Тот, кто перестает встречать сопротивление, тот, возможно, и перестает быть личностью. Травля – испытание личности на прочность, ибо характер кристаллизуется в сопротивлении среде, массе. Масса взращивает, «взлелеивает» травлей личность, чтобы затем – в итоге – ее уничтожить, а уничтожив ее, перед ней преклониться. Так было и так будет. Масса «питается» личностью. И распятию Христа, обеспечивающему торжество его учения, предшествует его бичевание и венчание терновым венцом.
Что изначально? – Правдоискатель, сталкиваясь с сопротивлением среды, становится неудачником или неудачник возвещает о своем предназначении знаменем правдоискательства? Где тут причина и где следствие? Не есть ли правдоискательство – признание собственной нежизнеспособности? То, что человек не может осуществить реально, он пытается провозгласить идеально.
Из чего складывается «жанр поведения» человека? Здесь как-то переплетаются и путаются местами причины и следствия. Что, в самом деле, первично – ущемленность, взывающая к правдоискательству, или оскорбленное чувство справедливости, рождающее ущемленность? В этом «заколдованном круге» и завязывается «жанр поведения», иначе говоря, – складывается судьба.
Специализация индивидов в человеческом обществе – необходимое условие поддержания универсализма вида «гомо-сапиенс». А уровень универсализма должен всё время повышаться, иначе универсализм уже не будет универсализмом. Это – расширяющаяся вселенная…
Песочные часы – как некая декларация принципа – заставляют задуматься. Каждый миг в узкое горлышко просачивается «одна песчинка». Проскакивает и падает, застывает, открывая путь другим, давая возможность им двигаться. Каждый миг «умирает» одна песчинка, что бы «жили» многие. Каждый миг одна песчинка выдавливается тяжестью остальных. Остальные, чтобы жить, убивают одного. Всегда один должен умереть ради жизни остальных. Они живут потому, что «съедают» этого одного (не буквально, но самим ходом времени!) И каждый когда-нибудь станет этим одним. Так – в песочных часах. А в человеческом обществе бывает еще, что многие распинают одного. Иногда – затем, чтобы после обоготворить его за свою вину перед ним.
Два сильных ума, две сильных личности никогда не смогут «договориться», то есть совпасть во мнениях в полном объеме. (Речь – не о частностях!) Их тяготение друг к другу, их сближение – лишь временно. Оно позволяет произвести «примерку», разведку и в конечном итоге выяснить то общее, после чего начинается особенное. Примирение этих «особенностей» – если дело касается живых персонажей, практически невозможно. Примирение происходит лишь после их смерти, когда, скажем, их книжки становятся рядом на одной полке. Тогда – подчас неожиданно – выясняется, что они связаны больше, нежели казалось им самим. И кто-то третий – живущий уже в своем времени – примиряет их в своей душе, что оказывается отнюдь не столь неразрешимым, как это представлялось тем, двоим. Таков реальный процесс развития человеческого сообщества, складывающегося из отдельных индивидов, каждый из которых наделен собственным самосознанием, своим «я», за пределы которого ему не выйти. Преодоление вчерашних распрей – пружина эволюции человеческих сообществ.
Деревня, утопавшая в садах, лепилась на круто поднимавшемся вверх берегу донской старицы. Она была проточной, хотя течение – замедленное, ленивое, – едва замечалось. Вода – теплая, чуть зеленоватая, с легкой меловой замутненностью. Но видно было с обрыва, как неторопливо, с солидным достоинством похаживают прямо под нами крупные голавли. Словом, оазис. Место блаженное и уютное…
Спали ночью на воздухе под бархатно-черным небом, с четко расставленными по своим местам звездами. Когда ни поглядишь на них, они – недвижны и в любой отдельный момент заявляют о незыблемости мироздания. Большая Медведица всегда указывала крайними звездами своего ковша на Полярную звезду, означившую окончание ручки другого ковша, повернутого в противоположную сторону – Малой Медведицы. Чувство незыблемости и вместе с тем непостижимости порядка, экспонированного на небе, каждый раз озадачивало. И всё же, постепенно, и успокаивало, а затем – усыпляло. Сон забирал своей глубиной. Но когда посреди ночи я просыпался, то опять и опять с удивлением видел, что Большая Медведица, а с нею и Малая изменили угол своего наклона, неуловимо перескочив из одного положения в другое. По этим перескокам я прикидывал, какой отрезок ночи уже миновал и сколько времени для сна еще осталось. Безмолвный небесный циферблат заставлял прислушиваться к его тишине и проникаться ее беспрекословной серьезностью, к которой мы все, как оказывалось, были причастны. И – петухи, периодически кричавшие тогда, когда велело им давление незримых звездных стрелок. И, наверное, – безмолвные голавли…
