Внезапное появление в селе красноармейского отряда вызвало панику среди бандитов; многие сдались, остальные были уничтожены. Держался только бандитский штаб, как вскоре выяснилось, Кругликов-младший. Дом окружили, а с Кругликовым Сирота решил рассчитаться сам: «У меня с ним особый счет…»
— Помнишь кучера Луку? Так я его сын…
Дрались в большом зале, без оружия, голыми кулаками: Сирота вложил в этот поединок всю свою ненависть, всю свою боль… Под конец, когда Кругликов, растерявшийся, перетрусивший от неистового напора нежданного мстителя, все больше и больше пятился, отступал к стене, откуда-то из-за колонны раздался выстрел — стрелял панский холуй, пуля попала в правую руку красного командира.
— В ту ночь Кругликов закончил свою поганую жизнь, а я потерял подвижность правой кисти. Когда закончилась гражданская война, ушел из армии, хотя расставаться с ней мне было очень трудно. Но строевому командиру без правой руки нельзя.
Рассказ Николая Лукича горячо обсуждали несколько дней, особенно мальчишки, что поменьше.
— Вот когда всех буржуев, помещиков и капиталистов на всей земле уничтожат, вот тогда наступит счастливая жизнь…
— Когда произойдет мировая революция?
— А почему дядя Коля начал с ним на кулаках драться? Я бы выхватил маузер или наган — бац! — прямо в лоб этому Кругликову или в сердце.
— Потому что у Кругликова уже отобрали его наган, а Николай Лукич не хотел так…
— Ничего подобного! Не наган у него был, а браунинг… Офицерский. Николай Лукич наставил на него дуло: «Брось свой шпалер!» И сам свой на пол бросил.
— Я бы этого Кругликова сам… Во! Видишь?
— Я тоже… На, пощупай!
И мальчишки засучивали рукава, сгибали в локте правую руку, давали щупать друг другу свои мускулы.
В наших приграничных краях ходила такая поговорка: «У нас Иван еще не родился, а уже солдат на границе».
И действительно, у людей, живущих рядом с границей, что у охотника, — глаз наметан сызмала, чутье на нарушителей развито.
После Октябрьской революции, особенно «жарко» стало на границе — бежали буржуи и белобандиты, кулаки и всякая антисоветчина. И словно в обмен засылались через ту же границу в нашу страну — шпионы, диверсанты. С ними боролись не одни пограничники — все население.
И мы вырастали, слушая рассказы старших о разных случаях на границе. И о том, когда нас еще и на свете не было, через эту границу перебирались из царской России политэмигранты, и не без помощи наших отцов и старших братьев попадала в Россию нелегальная политическая литература, газета «Искра». Мы настолько вживались в такие рассказы, что сами как бы становились участниками непрерывно происходившей борьбы.
К тому же над Домом рабочего подростка шефствовала кавалерийская часть под командованием Оки Городовикова. Казармы были почти рядом, сразу за железнодорожным полотном. Шефы учили нас стрелять, разбирать и собирать винтовку и пулемет и, что было особенно интересно, верховой езде. Многие из наших воспитанников прекрасно стреляли, скакали на лошадях, плавали, ловко преодолевали полосу препятствий.
К ноябрьским праздникам за год до окончания школы нам пошили юнгштурмовские костюмы. Активистам военной подготовки шефы подарили настоящие портупеи и планшетки. Сколько радости, гордости, да и ответственности в наше поведение внесли эти костюмы, эта форма.
Воинский порядок, несение караульной службы — все это в какой-то степени мы переносили в свой быт, и это заметно сказывалось на дисциплине, на всем нашем поведении. Военизированное воспитание укрепляло в нас силу воли, понимание того, что за жизнь нашей Родины и за свою жизнь надо бороться.
Все наши комсомольцы были членами части особого назначения — ЧОН. Нередко нас поднимали ночью, мы участвовали в поиске остатков банд, бродивших по лесам, помогали в борьбе с контрабандистами и шпионами.
Однажды ночью раздались удары по висящему у мастерских рельсу — это означало подъем «по тревоге», — через три — пять минут все собрались во дворе, Николай Лукич объяснил, что по имеющимся данным лесом должна пройти группа диверсантов, нас просят помочь. Попросились и мы с Броней. Нас привезли на грузовой машине к лесу, высадили.
Кругом тишина. Нас двоих поставили, казалось, в наименее опасное место, у самой опушки леса, недалеко от дороги и дали только сигнальные приспособления. Ночь холодная — начало осени. Тишина, но все кажется, что кто-то пробирается.
— Оленок, у тебя зубы тоже клацают? — спрашивает Броня шепотом.
Конечно, и я дрожу, но дрожим мы не от холода, все-таки страшно, но надо молчать и наблюдать.
Вдруг мы услышали треск сучьев, колени тут же подкосились, а глаза стали зорче всматриваться в темноту ночи. Вначале нам показалось, что пробирается зверь, и чуть не закричали, но Броня не столько увидела, сколько почувствовала, что это человек в полушубке наизнанку. Мы обе одновременно дали сигнал. А рядом, оказывается, находился Николай Лукич и Тимофей. Они тихо, сзади схватили этого «зверя».
