Федор больше года не был в этой комнате. Отчаяние привело его сюда. Никто из друзей и коллег не давал ему больше денег в долг, в городе все знали, что он банкрот и платить по счетам ему нечем. Он купился на показное радушие Поликарпа. Он был знаком со многими людьми из его окружения и наивно полагал, что сможет со временем стать здесь своим парнем. Но если бы не Мишкольц, Федор до конца жизни не расплатился бы с гробовщиком. Тот, подобно пауку, оплетал свою жертву немыслимыми процентами, потому что включал счетчик на каждый день. «Ты живешь сегодня, и денежки с тебя выжимаются!» — любил говаривать Карпиди.
Федор отметил, что за полтора года в комнате ничего не изменилось. Здесь вообще ничего не менялось уже много лет. Язык не поворачивался назвать эту дыру кабинетом. Грязные, в жиру и в копоти стены неопределенного цвета, письменный стол-развалюха с двумя обшарпанными тумбами, телефон периода культа личности, пара продавленных кресел, побуревших от времени и от грязи, пара стульев, на которых опасно сидеть, единственное узкое окошко, заляпанное то ли цементом, то ли каким-то другим раствором и оттого почти не пропускавшее солнца. А на что лампы дневного света, прикрученные к низкому потолку? От них все без исключения лица в этой комнате приобретали мертвенный, зеленоватый оттенок. Роль украшения мрачной, затхлой конуры отводилась портрету женщины средних лет, висящему над столом босса. Автор его явно принадлежал к разряду тех художников, что срисовывают с фотографий для надгробных памятников. Женщина с крупными чертами лица, с зализанными назад густыми черными волосами, закутанная в какую-то яркую, цветастую материю, как две капли воды походила на хозяина кабинета. Во время своего первого визита сюда Федор по простоте душевной спросил Поликарпа: «Это ваша мама?» Тот как-то сразу насторожился, глаза забегали быстрее обычного. «Нет, — ответил Анастас Гавриилович, — это мать моего друга».
Зачем было врать, не понимал Федор, снова разглядывая портрет женщины. Ведь сходство очевидно. Парню было невдомек, что Анастас Карпиди относился к тому распространенному типу людей, которые, жестоко и напористо вламываясь в личную жизнь других, пуще огня боятся вторжения на свою территорию. Даже бесхитростный интерес постороннего человека к портрету покойной матери приводит в движение их маневренный аппарат.
— Что стоишь, голуба? Присаживайся! — похлопал его по спине Поликарп. — Места всем хватит!
На самом деле в этой конуре негде было повернуться, и, когда ввалился незадачливый Вася с расплющенным носом и вонючим ртом, дышать стало трудно.
— Уй ты, мухомор-поганка! — замахал на него гробовщик. Видно, запах, исходящий от Васи, ему тоже не понравился. — Что ж ты, мерзавец, набрасываешься на людей? Совсем тут без меня опупели?!
Публичное распекание подчиненных, как известно, является любимой забавой начальников-самодуров всех времен и народов. Не мог без этого обойтись и Анастас Гавриилович, считавший себя другом и наставником молодежи.
Детина, поникнув головой, промямлил в свое оправдание:
— А вдруг там взрывчатка…
— Что? Взрывчатка? — трескуче рассмеялся Поликарп. — Да ты погляди на него, Вася, — сунул он жирный палец прямо в лицо Федору. — Разве он похож на террориста?
— Кто его знает… На морде не написано, а штука в руках подозрительная…
— Должен по морде разбирать, сука! — ударил обоими кулаками по трухлявому столу босс, так что клуб пыли взвился к потолку. — На хрена я плачу тебе? Чтоб ты на жопе сидел в коридоре?
Отчитав как следует охранника, он принялся за Федора:
— А ты что, голуба, телефон мой забыл? Я даже людей предупредить не могу о твоем приходе. Считай, легко отделался. Был бы Вася потрезвей, задал бы тебе жару! Он добрый становится, как выпьет. Что не позвонил-то?
В это время в кабинет внесли пачки долларов, собранные в коридоре услужливыми подчиненными, и вопрос Карпиди остался без ответа. Деньги он ловко сгреб в выдвижной ящик стола и запер его на ключ.
— А пересчитывать не будете? — запел жалобную песню Федор.
— В банке пересчитают, голуба. Я времени не трачу на такие пустяки. Можешь спокойно ехать домой и — бай-бай.
— Как ехать домой? А расписку вы мне не вернете? — У Федора даже перехватило дыхание от такой наглости.
— Расписку? — сыграл удивление Поликарп, выкатив вперед нижнюю губу. — С распиской придется обождать, голуба. Я сначала должен отчитаться перед своими ребятами на кругу. Я ведь давал тебе деньги из общей кассы.
— А как же договор с Владимиром Евгеньевичем?
— Кто это? Ах, Володя! И что с того, дорогуша? Зачем ты сюда приплел Мишкольца? Да, мы с ним договаривались, что ты сегодня принесешь деньги, но, что я тут же верну расписку, об этом ни слова!
— В таком случае, напишите мне расписку в получении от меня денег, — воспользовался Федор советом Балуева.
— В таком случае, голуба, ты идешь на х…! Поликарп никогда и никому не давал расписок! — заорал гробовщик так, что даже портрет матери задрожал на стене, не говоря уже о Федоре, у которого все внутри перевернулось.
