— Пойдем! — тихо, но вкрадчиво приказала она. В детской было уже не так темно, когда дверь за ним снова заперли. Небо немного просветлело, и Федор высунулся в окно с непоколебимым намерением встретить рассвет. Он старался не думать о своем печальном положении. Его тоже пугал наступающий день. Каждый день, приближавший встречу с Поликарпом, его пугал. Если все-таки допустить, что Алиса не пустит ему пулю в лоб и старая горилла не придушит его, что тогда он скажет гробовщику? Как посмотрит в глаза Мишкольцу? Эта девка по доброй воле не отдаст похищенного, и попытки обольстить ее напрасны. Балуев оказался прав, она мужененавистница: «…вышибить мозги… сотням, тысячам…» Каким злым и страшным может быть красивое лицо! А он думал, она убивала с добродушной улыбкой?
Рассвело довольно быстро, но это не доставило Федору никакого удовольствия — окна выходили на запад. Основная прелесть заключалась в сороке, которая спала на раскачивающихся от ветра проводах. Ее розовое — как у фламинго! — оперение на боках было не чем иным, как отражением восходящего светила. Федору почему-то вздумалось пробудить ото сна вздорную птицу. Может быть, для того, чтобы та насладилась рассветом? А может, просто позавидовав ее свободе? Он поднял с пола заброшенный, спущенный футбольный мяч и запустил им в сороку. Ветер отнес его совсем в другую сторону. Сорока не шелохнулась. Федор плюнул на нее и пошел спать.
Вряд ли это можно было назвать сном. Какая-то депрессивная дремота навалилась на Федора. Он слышал все, что творилось вокруг. В распухшей от мыслей голове помимо его воли вырабатывались фантастичные, нелепые планы побега. То он проходил сквозь стены, как барабашка, то, как Бэтмен, перелетал на крышу соседнего дома.
Ближе к полудню пробудился Серафимыч. Он тяжело перемещался по квартире, невыносимо скрипя рассохшимися паркетинами и несмазанными дверьми. Федор с замиранием сердца гадал, есть ли у старой гориллы ключ от детской. А впрочем, даже если тот ворвется к нему, Федор не шелохнется, прямо как та сорока в лучах рассвета, настолько все ему омерзело.
Серафимыч сначала громко сморкался в ванной, потом гремел на кухне кастрюлями и без конца матерился.
Федор опять хотел есть и от других вынужденных процедур не отказался бы, но не мог заставить себя подняться с дивана. А барабанить в дверь теперь казалось ему последней степенью унижения, и он не понимал, как опустился до такого ночью.
В коридоре защебетала Алиса. Она о чем-то без особой охоты расспрашивала старикана, а потом Федор слышал, как она принимала душ и при этом пела, перекрикивая шум воды: «Ах, мой голубой дельтаплан! Стрелой пронзает туман…» Ей было не до него, о нем все забыли, и он скорее радовался тому, что и Серафимыч и Алиса одновременно подверглись амнезии. Федор даже решил, что навсегда останется здесь, в этой комнате, и умрет на этом кожаном диване. И, подумав так, провалился в глубокий сон, будто умер.
Его разбудила Алиса. Она стремительно ворвалась в детскую и с такой силой дернула за рубаху, что он тут же оказался на ногах.
— Что случилось?!
Она оставила без ответа его испуганный, истеричный вопрос, а лишь взяла за руку и потащила к окну.
— Ты знаешь этого человека? — Она показала на удаляющуюся фигурку.
— Да.
— Кто он?
Федор вернулся на диван, потер ладонями лицо, краем глаза заметил, что в дверях громоздится Серафимыч.
— Дайте пожрать! — попросил он.
— Кто он? — басом повторил старикан.
— Чего вы хотели, друзья мои? — развеселился вдруг пленник. — Неужели думали, что меня не станут искать? — Федора разобрал безудержный, нервный смех.
Девушка и старик прилипли к окнам в разных комнатах, забыв его запереть. Он подумал, что мог бы воспользоваться их растерянностью и броситься наутек, но что-то подсказывало ему не делать опрометчивых шагов.
— Он вернулся в магазин! — прокомментировал со своего наблюдательного пункта Серафимыч.
Они снова собрались в детской.
— Говорил же я тебе, рано еще с этим соваться, тем более в магазин! — выговаривал девушке старикан. — Вот и посадили себе на хвост паразита! А все из-за твоей жадности! Давно бы уже обделали дельце, если бы не жадность твоя! Давно бы.
— Какая тебе разница, Серафимыч? Ты собрался сегодня в райские кущи? Вот и гуляй!
— За тебя, за дуру, переживаю!
— Не смеши!
Федор не вмешивался в их перебранку, но его удивляло, что для этого они избрали «тюремную комнату», будто нарочно сделав пленника свидетелем своих грязных дел. Сложившаяся ситуация лишь доказывала крайнюю растерянность сообщников.
— Учти, — предупредила старикана Алиса, — если ты, вместо того чтобы отправиться в райские кущи, приведешь кого-нибудь сюда, первая пуля будет твоя!
— Нашла чем пугать! А может, я с друганом завалюсь? А? Или только тебе можно друганов приводить? — Он кивнул на молчавшего Федора.
— Пошел вон отсюда, старый козел! — закричала Алиса. — Это мой дом! Кого хочу, того и привожу!
— Твой дом! — усмехнулся Серафимыч. — Был бы жив твой папаша, он бы показал тебе «кого хочу»!
