До определенного момента, я угорал с электричек под городом. Мальком съебывал после, да и во время уроков гонять на метро. Леха составлял мне компанию только в свободное время, школу он не прогуливал, так что частенько я тусовался наедине с собой. С катанием на автобусах это занятие сравниться не могло, но все же для разнообразия я проникал под турникетами к эскалатору, ну а дальше от станции до станции.
Резкий перепад в отношении к андерграунду у меня произошел, когда я в первый и единственный раз в жизни обкурился гашиша в восемнадцать лет. Хорошо, что все это дело было не в час пик. Даже представить страшно возможные итоги, если бы был не летний выходной день, а вечер понедельника, допустим. Я еле-еле завалился, точнее, меня втащили в вагон, Леха со своим двоюродным брательником Никитой, который, кстати, и предложил упороться курительным дерьмом. Никитос был на тот момент чуть младше тридцати лет возраста, и гораздо прошаренней нас в плане познаний о разнообразии специальных веществ, которые можно было найти на улицах нашего города-героя. Что было потом, теперь я вспоминаю с улыбкой. Но тогда было ни разу не до смеха. С алкашки мне никогда особо плохо не было, и хоть выпивали мы в детстве не реже и не меньше, чем сейчас, даже пресловутый похмельный синдром не мучал меня в те юные годы. Я спокойно после куражной ночи мог встать в девять утра и пойти отбегать два по сорок пять на жаре. Но в тот день выхлестнуло меня конкретно. На нашем городском анклаве, куда без помощи мостов при закрытой подземке добраться было нереально, Никита смутил кусок гашиша. Я понятия не имел, сколько нужно курить, поэтому полностью доверился опытному долбоящеру, который без всяких сомнений заварил мне несколько коричневых ляпок, поочередно заполнивших сначала бутылку, а затем и мои легкие с мозгом.
Долго эффекта ждать не пришлось. Вроде как, около вестибюля было еще граничащее с весельем состояние перекрытия. Будто бы нужно смеяться, но нихуя не смешно. На эскалаторе у меня резко начал заканчиваться кислород, и я как рыба, попавшаяся в сети к Иванычу, с близлежащего к озеру поселка, начал резко пытаться надышаться, иногда забывая, как это, вообще, делается. Помимо движения вниз, поганая электрическая лестница то и дело норовила, подобно блядской карусели в парке развлечений для молокососов, прокручиваться, в несвойственной своей стандартной задумке манере, вокруг своей оси. Ноги стали предательски подкашиваться, а сам я в эти моменты будто проваливался по пояс под землю, а точнее, под металлические ступени эскалатора, вглубь внутренностей метрополитена. Казалось, все люди, проходящие мимо, злобно смотрят на меня, а некоторые, еще и, смеясь, тычут пальцами в мою сторону. Никому из них, в силу своего беспомощного состояния, я ответить не мог. За все их ухмылки и насмешки в тот день, расплачивался, только уже на неделю позже горе-дилер. Обошлось это ему в заработанную кассу и два зуба. Пидора сделал крайним братец Нео, сказав, что камень, как оказалось, был с добавлением чуть ли не героина. Никитоса я отпиздеть бы вряд ли смог, да и особо не хотел пытаться, а вот на барыжонке злость выместил хорошенько. Но это уже совсем другая история.
В общем, когда я очутился в вагоне, и двери отрезали меня от внешнего мира, точнее, от неподвижной части подземки, я испытал всю, какую только возможно, гамму отрицательных эмоций-ощущений. Физически это выражалось в потных трясущихся руках, таком же влажном, от холодных частиц воды, теле, хуй знает, насколько превышающей минимальные нормы тахикардией и чувством тошноты. Если со всеми этими симптомами перекрышки я бы еще был готов потягаться, то от психологических факторов, характеризующих мое состояние, я бы готов был откупиться своей душой, лишь бы не чувствовать их. Необычная темнота в глазах поочередно сменялась на абсолютную белизну. Страх исходил от всего, от хромовых металлических поручней, за которые держатся люди, от пролетающих за окном ламп в тоннеле, от рекламных баннеров, даже от моего собственного отражения в стекле. Гул поезда трансформировался в голове то ли, в не счисленное количество, пытающихся что-то произнести людей, то ли в адскую фабрику с роботами. Ощущение того, что вот-вот произойдет что-то страшное, и, вдобавок к этому, из горла вылезет огромный злой червь. Одним словом, паранойя. Стопроцентная, и во всей красе.
Стало попускать меня уже на конечной. Благо, сотрудник метрополитена, проверяющий наличие оставленных вещей и приунывших людей в вагоне, перед заходом поезда в депо, не заподозрил во мне и моих дружках гнилых наркотов, и не стал вызывать полицаев, а просто предложил, во избежание неприятностей, сесть на скамейку между направлениями движения в вестибюле, где я окончательно пришел в себя, точнее сказать, стал практически дееспособным.
