В мансарду, где ей определили место рядом с Сонечкой, она вернулась только под утро, совершенно сведя Сергея с ума, потому что позволяла только целовать себя и ласкать поверх платья, а когда он пытался продвинуться дальше или склонить ее к более решительным действиям, отводила его руки и грозилась сразу уйти.
– Да что ж ты со мной делаешь! Я тебе не мальчик! – Он разъярился, прижал ее одной рукой, а другой залез под подол – он давно уже понял, что на ней нет даже трусиков.
– Тихо! – со страхом прошептала она ему в самое ухо. – Кто-то идет.
И когда он замер, прислушиваясь, ловко выскользнула и исчезла в темноте, а он чуть не свалился с качелей. «Чертова девка!» – подумал Сергей. Ему было и досадно, и смешно. Утром она долго не попадалась ему на глаза, а когда он наконец собрался уезжать, Анна сама нашла его в полутемной столовой.
– Я принесла твою трубку! Ты обронил вчера.
Взгляд у нее был совершенно невинный, но когда он, не выдержав, прижал ее к дверце буфета, Анна судорожно вздохнула. За окном звучали голоса Сонечки и Валентина Аркадьича, рядом на кухне о чем-то спорили Софья Леопольдовна с Маргаритой, а они целовались, как безумные, задыхаясь от нетерпения.
– Я приеду за тобой через неделю! Ты будешь здесь?
– Да…
– Ты дождешься меня?
– Дождусь. И ты будешь свободен?
– Да, да! Чертова девчонка…
Через неделю Сергей привел Анну к себе «домой» – это было их первое общее съемное жилье из череды последующих: длинная, как пенал, комната в коммуналке, в которой в любое время суток царил зеленоватый полумрак от огромного тополя за окном.
– Годится! – сказала она и вытянула руки вверх, чтобы он снял с нее платье.
Но все оказалось совсем не так легко и просто, как ему представлялось: она вся горела под его руками, но, когда он попытался войти, так напряглась, что у него ничего не вышло.
– Ну, что такое? – спросил он нежно. – Расслабься!
– Не получается…
Вид у нее был самый несчастный, и Сергей попытался приласкать ее, но Анна, вздохнув, сказала:
– Не надо, оставь!
Но сама его не оставила и довольно умело сделала то, к чему он пытался склонить ее в саду на качелях.
– Что ж такое? – спросил он, гладя ее по спине, – Анна лежала, уткнувшись ему в живот, и подозрительно там вздыхала. – Ты же не девушка, верно?
– Да-а…
– Тебя что… изнасиловали?!
– Да нет, с чего ты взял? Просто… первый раз… было так неприятно… что я никак… не привыкну. Вот.
– Понятно. Тебе сколько лет-то было… в первый раз?
– Восемнадцать.
– Влюбилась?
– Нет.
– Нет? А зачем тогда?
– А! Скучно быть девственницей…
– Так ты что… из любопытства, что ли?!
– Вроде того.
– С ума ты меня сведешь! А он тебе хоть нравился?
– Ну, так, немного.
– А еще кто-то был?
– Еще один. Я хотела попробовать, вдруг с этим лучше будет…
– Не было?
– Не-а. Вот с тобой… я так надеялась!
– Почему ж ты на меня такие надежды возлагала?
– Ты взрослый, опытный. И все совсем по-другому было…
– По-другому?
– Я хоть что-то почувствовала!
– Ну, допустим, в саду ты очень даже чувствовала!
– Откуда ты знаешь?!
– Да чего там знать-то! Ну-ка, иди сюда!
Он привлек ее поближе, чтобы видеть лицо – она скроила жалобную мину, и он, улыбаясь, поцеловал ее обиженно выпяченные губы.
– Экспериментатор! Скучно ей, видите ли! Ой, дурочка…
– Чего это я дурочка-то?
– Дурочка и есть. Вот представь, что ты – цветок.
– Цветок?
– Бутон цветка. В свое время он развернется, раскроется и превратится в пышную розу. А если ты захочешь ускорить этот процесс и станешь расковыривать бутон пальцами, чтобы быстрей развернулся, он просто завянет. Понимаешь? Просто ты тогда еще не созрела для этого, только и всего. У каждого свое время.
– Ты думаешь? А если я… никогда… не стану розой?
– Станешь! Индейские женщины очень страстные.
– А у тебя была индейская женщина?
– А как же!
– Врешь ты все!
– Вру…
Так они начали жить вместе.
В коммуналке было еще тринадцать комнат и двадцать соседей – настоящий Ноев ковчег: сумасшедшая старушка с четырьмя кошками, и классический юродивый, разводивший тараканов, украшали собой коллекцию колоритных персонажей. В комнате стол, пара стульев и шкаф с незакрывающимися дверцами да кровать. На одной из стен висела загадочная картина, вызывавшая у Анны такое же неприятное ощущение, как полотна Сальватора Дали, хотя это был реалистически выписанный пейзаж: берег городской реки с торчащими из воды какими-то странными не то пеньками, не то бревнами – что-то мерзкое, гнилое, полуживое. На старой полуторной кровати они каким-то чудом ухитрялись умещаться вдвоем, что, впрочем, только шло им на пользу: на следующее же утро все у них получилось самым лучшим образом, и Сергей наконец взял ее, как хотел – томную, полусонную, открывшуюся для него, как та самая роза.
