– Я не смогу без тебя…
– Сможешь. Ты молодой, здоровый, ты справишься!
– А ты?
– Что я?
– Ты справишься?
– Не знаю.
У Димки было такое потерянное выражение лица, что Анна – хотя совсем не собиралась ничего такого делать и даже заперла дом, – Анна спросила, глядя в его полные отчаянья глаза:
– Хочешь сейчас? Последний раз? Пойдем!
Они любили друг друга на старом продавленном диване – последний раз, – и не было любви слаще. И не было горше. Он не хотел отпускать ее и все шептал совершенно по-детски:
– Пожалуйста, пожалуйста, не оставляй меня! Не оставляй… Я умру…
– Не мучь ты меня! Я не могу…
И Анна заплакала – она, которая последний раз плакала шестнадцать лет назад на похоронах отца, которая не верила в любовь, считая ее сентиментальной выдумкой романтичных барышень, условностью, эвфемизмом, под которым каждый подразумевал свое: вожделение, привычку, жалость, страх одиночества. И вот теперь у нее просто разрывалось сердце: как, как это возможно – любить сразу двоих? Потому что она любила и этого мальчика, что так жадно цеплялся за нее, и того мужчину, что там, в Москве, лежал под капельницей. Один в самом начале пути, другой – в самом конце, а между ними она, словно Парка, держала в руках нити двух жизней. Они молча дошли до станции, молча ехали в электричке: Дима обнял Анну, она держала его руку, потом, когда сидевший напротив пассажир вышел, стала целовать его:
– Прости меня. Прости. Прости…
Уже на вокзале, прощаясь перед метро – дальше она хотела ехать одна, – Анна попросила, заглянув в глаза:
– Я тебя очень прошу. Ты… удержись, ладно? Пожалуйста. Пусть все будет хорошо. Я хочу, чтоб ты был счастлив.
– Без тебя? – Он усмехнулся, хотя в глазах застыла тоска.
За один день – Анна видела – он повзрослел так, как у иного не получается за годы.
– Можно я буду тебе звонить?
– Не надо. Пожалуйста, ну пожалей ты меня!
– Тогда ты звони мне… хоть иногда. Просто набери номер – я буду знать, что это ты.
– Я не обещаю. Иди, милый. Береги себя.
Ему было так больно, как никогда в жизни. Не помнил, как добрался до дому, как оказался на привычном своем диванчике, из которого давно вырос. Напротив – в ногах – висела на стене акварель, написанная Анной: два яблока на зеленой скатерти. Зашла мама, стала говорить что-то – он не слушал, поддакивал и кивал, не понимая ничего.
– Дим, да ты слушаешь меня или нет? Я говорю – может, ты в Иркину комнату переберешься? А то живешь, как в пенале каком!
– Мам, да ладно, я привык…
– Ну, смотри. Что-то ты такой невеселый? Что-нибудь случилось?
– Да нет, ничего не случилось. Просто все кончилось.
– Что кончилось?
– Индейское лето. Осень, мам. Осень.
Дима продолжал жить прежней жизнью: ходил в институт, сидел на лекциях, что-то записывал, не понимая ни слова, но чаще просто закрашивал ручкой клеточки в тетради. Он старательно улыбался матери, которая смотрела на него тревожным взглядом, ездил в гости к Ирке, даже ходил на какие-то тусовки и все время, каждую секунду, ждал звонка от Анны, хотя еще тогда, при прощании, знал – не позвонит.
Хуже всего было ночью, когда расправляла крылья смертельная тоска или мучило нестерпимое желание. Он начал бегать по утрам, а вечером зачастил в тренажерный зал – только так, наломавшись до мушек в глазах, он мог спать ночью. Надеясь перебить клин клином, он пытался даже заводить какие-то отношения – не получалось ничего, ни одна не могла сравниться с Анной: все девчонки казались ему какими-то глупыми, суетными, плоскими, как бумажные куколки, которыми в детстве играла Ирка. Он ощущал себя старше сверстников и словно носил в душе запечатанный сосуд с любовью и болью, от которого леденило сердце. Приближалась сессия, а он не мог себя заставить заниматься: лекции пролетели мимо ушей, конспектов не было, и если бы не мать, он бросил бы институт и ушел в армию.
Спасла его Каринка – из всех девчонок она раздражала его меньше всего. Маленькая, худенькая, черноглазая пацанка, она красила волосы в немыслимые цвета, курила не переставая и училась лучше всех на курсе, идя на красный диплом. На лекциях она сидела рядом и видела его разукрашенные в черно-белую клеточку тетрадки. Она дала ему конспекты, притащила книжки, стала звонить, проверяя, занимается ли он. Димке было смешно, как она за него взялась – будто он двоечник, а она отличница, что его подтягивает. Каринка была очень забавная, умная, простая, без этих девчоночьих штучек, которые он ненавидел, и постепенно они подружились. Она вытаскивала его на прогулки в какие-то немыслимые места Москвы, водила в кино, а по вечерам они подолгу болтали по телефону. Рядом с ней Димка словно становился другим, прежним, как будто никакого индейского лета и не бывало. Но стоило Каринке пропасть из поля зрения, как он забывал о ней и снова погружался в трясину тоски.
