Аппарат ИВЛ был выключен. Шланг с переходником болтался где-то на уровне пола. Экраны опустевших инфузоматов не светились. Санитарка собирала в большой жёлтый мешок простыни, на которых Русенцова лежала в клинитроне. Из первого зала с ужасом в не смыкающихся из-за рубцов на веках глазах смотрела на происходящее Света Мальцева. Она приподнимала голову, но работающая противоожоговая кровать не давала ей крепкой опоры, девушка очень быстро уставала и падала обратно.
— Двадцать минут уже прошло, — сказал Кириллов, глядя на нерешительно топчущегося в дверях Платонов. — Похоже, тромбоэмболия. Сам знаешь, как это бывает. Устала жить, устала болеть. И выключилась. Ты хоть узнал у неё, про что записка была? Что она там знала и про кого?
Виктор молчал, потому что нечего было сказать; он не мог подобрать сейчас для ответа ни одного подходящего слова. Он не понимал, что испытывал; просто было ощущение, что из жизни отвалился куда-то целый пласт — всё то, что связывало когда-то его самого, его жену и Веру Михайловну Русенцову. Всё то, что он не хотел никогда вспоминать — но в итоге ему пришлось переживать это каждый день заново, заходя в реанимацию.
— Что в дверях застыл? — удивился Кириллов. — Она не кусается, не бойся. Или ты переживаешь?
Платонов собрался с силами и шагнул в сторону каталки. Маленькое старческое тело в простыне — всё, что осталось от доктора Русенцовой, в далёком прошлом детского невролога. Далёком для неё самой, наверное, но не для Виктора. Каждый прожитый день ни на секунду не отдалял его от событий, что произошли больше восьми лет назад…
— Ты знаешь, кто это? — внезапно спросил Платонов.
— В смысле? — удивился Кириллов, снимая с клинитрона резиновый уплотнитель, чтобы убрать кварцевый песок. Тот был сейчас не только внутри противоожоговой кровати, но и вообще везде. — Пациентка твоя и моя. Русенцова. Ты осторожней здесь, — он указал на пол, — из-за песка очень скользко. Я пылесосом пройдусь.
— Это не просто пациентка, — покачал головой Платонов. — Ох, не просто…
Кириллов прекратил отдирать уплотнитель и внимательно посмотрел на Виктора.
— Ты плачешь? Ты её знал, что ли? — стал о чём-то догадываться Дмитрий.
Платонов резко развернулся, едва не поскользнувшись на песке из клинитрона, и быстро вышел в коридор. Только там он почувствовал, что по щекам текут слезы.
Да, он плакал. Плакал беззвучно, вздрагивая лишь спиной. Плакал, стараясь удержать слезы в глазах, для чего он по-особенному, до боли, выгибал шею. Плакал, до конца не понимая, что с ним. Плакал, потому что в реанимации умерла женщина, восемь лет назад из-за своих убеждений погубившая одну из его дочерей.
И ничего уже нельзя было изменить.
— Считаю, что изобретателю клинитрона надо гвоздь в башку вбить, — сказал Балашов и крепко схватил свой угол простыни. Платонов и Москалёв, стоявшие на другой стороне противоожоговой кровати, сделали то же самое, после чего резко вдохнули, задержали дыхание и переложили Свету Мальцеву через бортик клинитрона на каталку.
— За что ты его так не любишь? — спросил Михаил, стягивая перчатки.
— Потому что придумать такую хитрую машину и не догадаться приделать к ней подъёмный механизм мог только вредитель. Или идиот, — добавил Балашов. — А мы спины надрываем. Нет, я понимаю, что Светка вообще ничего не весит, — он подмигнул лежащей на каталке Мальцевой. — Но мы же тут и по сто двадцать килограммов ворочаем. И не всегда можно на щите, если лоскуты по спине или сзади по ногам.
Щит был изобретением Кириллова. Крепкий и одновременно лёгкий белый лист какого-то материала, напоминающего текстолит, с прорезанными по краям отверстиям для рук, будучи переброшенным через борт клинитрона, позволял перегружать пациентов чуть ли не в одиночку. На фоне компьютерной начинки клинитрона и стоящего рядом с ним аппарата ИВЛ щит напоминал какой-то костыль эпохи наполеоновских войн. Однако задачу свою, исходя из названия, он решал идеально — защищал, насколько мог, докторов от болей в спине.
— Да вроде есть модификации клинитронов с лебёдками, — вступился за изобретателя Москалёв. — Видел фильм «Внутри я танцую», про парализованного парня? У него была такая лебёдка, он из кресла мог в кровать перебираться.
Платонов фильм вспомнил. И фильм, и лебёдку. Она, действительно, здесь не помешала бы — но стоило признать, что виноват в происходящем совсем не тот, кто придумал клинитрон, а тот, кто решил купить его именно в такой комплектации. Без вспомогательных механизмов.
Балашов скептически покачал головой и покатил Мальцеву в операционную — ей сегодня предстояла пластика. Москалёв скинул перчатки вслед за Платоновым, посмотрел на фильтрующую мембрану противоожоговой кровати с пятнами засохшей крови на ней и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Клинитрон — это большие песочные часы. Они показывают пациенту, сколько ему осталось.
