Бросив перчатки в ведро, Михаил вышел в коридор следом за Балашовым. Платонов постоял несколько секунд, обдумывая мысль Москалёва, потом оглянулся в сторону второго зала и посмотрел на пустой клинитрон, где ещё вчера лежала Русенцова. Ему вдруг захотелось, чтобы она там снова оказалась — живая, с испуганным виноватым взглядом, с руками, привязанными к бортам, в коричневых от засохшей крови повязках, с беззвучно шевелящимися потрескавшимися губами.
— Так не должно быть, — внезапно вслух сказал Платонов и тут же оглянулся, не услышал ли его кто. Нет, он остался сейчас в реанимационной палате в одиночестве и мог разговаривать в полный голос. — Нельзя было вот так быстро уйти. Это слабость, Вера Михайловна. Трусость и слабость. Ведь я же… Я же не ушёл. Поэтому я сейчас здесь стою, а вы в морге. Правда, я точно теперь знаю, что сил бы у меня на это не хватило. А Лариса могла. Это я тоже именно теперь знаю — могла. Мне ведь неоднократно потом говорили: «Такое впечатление, что вы легко это всё пережили, Виктор Сергеевич». Хватало у людей и совести, и такта такое вслух произносить; бог им судья. Думаю, Вера Михайловна, вы и сами так могли сказать — особенно когда стало понятно, что в суд мы с вами не пойдём.
Платонов не замечал, как медленно приближался к пустому клинитрону. Ему уже видна была мембрана, отмытая сёстрами вчера если не до полной чистоты, то хотя бы до относительной. За несколько лет почти непрерывной эксплуатации белый цвет мембраны сменился на неизменный серый с небольшими коричневыми пятнами — это было хорошо видно, когда пустые клинитроны ставили на просушку; тогда мембрану надувало куполом и расправляло на ней все складки. Тому, кто был не сведущ в этой хитрой заморской технике, могло показаться, что пациента надо класть куда-то внутрь. Кириллов шутил, что по пятнам на мембране, как по годовым кольцам на спиле дерева, можно рассказать о многих пациентах, прошедших через эти кровати.
Подойдя ближе, Виктор увидел в углу зала пустые пластиковые вёдра и тазы, приготовленные Кирилловым для профилактики. В отсутствие пациентов он снимал мембрану, вычерпывал кварцевый песок, а потом просеивал его через сетку обратно в клинитрон. Мембрана же работала всегда только в одну сторону — забирала все жидкости у больного и пропускала их в сторону песка, постепенно превращая часть его в окаменевшие артефакты, а им не место в ванне. Работа по очистке была монотонная, очень тяжёлая и в высшей степени необходимая. При тотальной бедности здравоохранения уповать на то, что песка будет всегда в достатке, а замена его окажется делом одного рапорта и двух минут работы, не приходилось. Поэтому, когда Кириллов утверждал, что выздоравливающие в клинитронах пациенты — это едва ли не целиком его заслуга, спорить с ним никто не собирался. Совести не хватало. Да и терпения, если совсем честно.
Виктор подошёл вплотную и положил руку на резиновый уплотнитель, которым мембрана прижималась к борту ванны, создавая герметизм для песка. Сейчас, когда аппарат был выключен, часть мембраны погрузилась в песок, создавая ощущение зыбуна, засасывающего попавшие на него предметы.
— Возможно, я огорчу вас, Вера Михайловна, но отцы переживают за детей совсем не так, как это делают специально обученные создания — их матери. У женщин это получается ярче и драматичней, а у нас… У меня, если уж речь обо мне… У меня как-то всё странно было. Будто передо мной дверь захлопнули и не пускают к ней. А она там, за дверью, живая. Да, живая, просто молчит и не отвечает. Но я слышу, как она там дышит. Стою и слушаю. Лариса первый год просто рыдать начинала внезапно. На кухне суп варит, и вдруг за секунду — навзрыд. А потом как будто выключили через минуту, и снова стоит, только уже с опухшими глазами. Я тогда боялся, что она в окно выйдет. Не вышла. Но сломалось в ней что-то…
Виктор обогнул клинитрон, присел на подоконник. Он говорил с Русенцовой так, словно она действительно лежала в кровати и слушала, облизывая сухие губы и не имея возможности ответить. Платонов не почувствовал, как он заговорил не шёпотом, не вполсилы, а громко, будто с реальным собеседником.
— Она, мне кажется, хотела тогда найти что-то для себя. Не понимала, что — потому и к богу пришла, хоть и не сразу. Нашла врага в моем лице — так обычно и бывает. Кто ближе, тот и враг. Причём именно потому, что решение изначально приняла она — то найти виноватого тоже было очень нужно именно ей. И это оказались не вы, Вера Михайловна, а я. Это я хлебнул в следующие несколько лет полной чашей всю её обиду, злобу, всё горе, ненависть и паранойю — вам и не снилось…
Платонов отвернулся от клинитрона в сторону окна, отводя взгляд от призрака Русенцовой.
