Повисла драматическая пауза. Платонов смотрел в её широко раскрытые глаза и чувствовал, как все его принципы готовы сейчас полететь в печку, жарко растопленную инстинктами, но в какой-то момент до него вдруг дошла волна духов, защипало в носу. Он скрипнул зубами, сопротивляясь — и всё-таки выскочил из этой ситуации, отвернувшись от Полины, с жутким сердцебиением и непрерывно чихая в ладони.
За спиной простучали по полу каблуки, хлопнула дверь. Виктор, вытирая аллергические слезы, опустился на стул и на пару мгновений замер. Надо было собраться с мыслями, записать в истории болезни сегодняшнюю перевязку Русенцовой, описать степень готовности ран и самой пациентки к пересадке. Учитывая тяжесть состояния, писать надо было максимально подробно.
Платонов прикрыл глаза и стал вспоминать всё, что видел сегодня в операционной. Сочные кровоточащие грануляции на руках и правом плече. Полосы эпителизации на предплечьях — несмотря на возраст и кучу сопутствующих заболеваний, часть ран пыталась зажить самостоятельно. Немного отёчные голени. Дряблая кожа на бёдрах и животе — завтра будут трудности с взятием лоскутов, надо создавать подушку из физраствора.
Но сквозь всё это кровавое торжество грануляций, указывающее на положительную динамику ран у пациентки, к нему под ресницы колючими лучами настойчиво проникал рыжий блеск волос Полины. Отделаться от этого наваждения было очень трудно, практически невозможно.
Наделав много опечаток в тексте, Виктор, чертыхаясь, правил их, проклиная во всех этих ошибках Кравец. Исправляя одни ошибки, он совершал другие; слова приобретали какие-то доселе невиданные формы. В конце концов, принтер выплюнул готовый осмотр почти на страницу печатного текста.
Взяв клей-карандаш, он аккуратно провёл по краю листа, а потом прижал бумагу к центральному вкладышу. Листок лёг аккуратно, ровно — и Виктор понял, что ему сейчас нужно.
Он открыл файл с дневниками на все случаи жизни и принялся печатать их для своих пациентов — и кому надо, и кого можно было сегодня пропустить. Принтер снова встрепенулся и выдал на-гора пару страниц текста. Взяв ножницы, Платонов начал вырезать дневники и вклеивать их в истории. Водил карандашом по периметру, переворачивал, прикладывал в нужное место и проглаживал пальцами так, чтобы не оставалось складок. Клей периодически подводил, оставляя сухие промежутки на бумаге — но он отгибал края, проводил клеем ещё раз, и всё получалось если не с первого раза, то со второго точно.
Одна история, вторая, третья… Монотонный процесс успокаивал его, вытесняя из головы все лишние мысли и образы. Виктор вдруг понял, что это приклеивание дневников сродни какой-то магии. Неважно, что происходит где-то снаружи — здесь и сейчас он погружен в медитативный процесс, важней которого нет ничего на белом свете. Время замедлило ход, часы над дверью в ординаторскую перестали громко тикать секундной стрелкой, монотонный бубнёж телевизора стал неслышен. Но что-то назойливо рвётся в уши… Что-то… Какой-то стук…
— Виктор Сергеевич, я стучу, стучу! Вы не слышите тут, что ли? — Катя, студентка четвёртого курса, подрабатывающая в реанимации, открыла дверь и встала на пороге. — Там Русенцова умерла.
— Что? — Платонов повернулся к ней чуть ли не всем телом, держа в одной руке открытый клеевой карандаш, а в другой ещё не намазанный дневник. — Повтори.
— Русенцова умерла, что тут непонятного, — Катя пожала плечами. — Мне сказали вам сообщить. Так что подходите, Кириллов ждёт.
— А он до сих пор здесь? — Платонов был готов спрашивать сейчас всё что угодно, лишь бы не осознавать до конца то, что ему сообщили. Катя кивнула и ушла.
Виктор смотрел в неплотно закрытую медсестрой дверь, а пальцы сами сминали в кулаке дневник. Стеклянный взгляд его был ужасен и непонятен; стоило порадоваться, что никто Платонова сейчас не видит.
Спустя несколько секунд он ослабил пальцы, и бумажный комочек упал на пол. А затем в дверь полетел клей.
Удар оказался громким; поскольку дверь была прикрыта неплотно, клей непостижимым образом скользнул рикошетом в коридор. Виктор шумно и тяжело дышал, сквозь зубы рвался громкий шёпот:
— Значит, вот так это бывает… Вот так…
Он закрыл глаза и попытался успокоиться. Не получалось. Кончики пальцев дрожали, он начал непроизвольно раскачиваться в кресле; колёсики и спинка заскрипели, но он не обратил внимания. Надо было собраться с силами и пойти в реанимацию.
Платонов встал, вышел в коридор, увидел лежащий у двери бокса клей, поднял и положил в карман. Делал он сейчас всё, как робот — исключительно по необходимости. Посмотрел вдоль коридора — в дверях реанимационного зала, сложив на груди руки, стоял Кириллов. Виктор медленно, так же как и клей с пола, поднял руку — мол, иду, — и потихоньку пошёл навстречу. Ему надо было подготовиться к тому, что он увидит…
Вера Михайловна была накрыта простыней и уже лежала на каталке. Кириллов всегда отличался тем, что умудрялся чуть ли не в одиночку перекладывать пациентов из клинитронов на каталки и обратно, лишь изредка эксплуатируя медсестёр.
