– Почему ты остановилась? – мягко спрашиваю я, и она отодвигает ноутбук в сторону.
– Потому что ты ошибся, Алан.
– По-моему, все правильно. – Обогнув стол, подхожу к жене и, взяв за руки, уверенно поднимаю из кресла. – Я ничего не напутал, – говорю, неотрывно глядя в индиговые глаза. – Неуклюжей девочкой с растрепанной косичкой и разорванными коленками была Аннабель. А ты и правда никогда не боялась высоты… Мири.
– Давно ты понял? – Она не отводит взгляда и даже не пытается отпираться, что только усиливает мою уверенность в своевременности разрушения последнего мифа.
– Глаза обмануть можно, но сердце нет. Я начал догадываться, первый раз взглянув на тот снимок, а окончательно убедился, прочитав твое последнее письмо. Помнишь, как ты написала:
– Я не убивала ее, Алан. В ту ночь я слишком крепко спала. Мы обе были без сил, и мне показалось, что я вижу сон. Аннабель зашла в мою комнату и нашла свою окровавленную рубашку, которую я спрятала в своем комоде. Мне хотелось защитить ее, Алан, а не обмануть. Я была уверена, что будет лучше, если она примет случившееся на церемонии за кошмар. Она бы не справилась… – горький всхлип срывается с губ жены.
– Ты не виновата, Мири. Вы обе стали заложницами кучки психов.
– Виновата, – упорствует она. – Мне стоило сказать ей правду, но Эни узнала сама. На рубашке было вышито ее имя. Сколько я себя помню, у всех жителей фермы было именное нательное белье. Анна сняла с себя чистую рубашку и надела ту, что нашла, потом какое-то время стояла надо мной. Проснувшись рано утром, я увидела на полу брошенную ночнушку и поняла, что это был никакой не сон. Я побежала туда, где сама предпочитала прятаться от удушающего ужаса. Я опоздала, Алан. Эни была уже мертва, когда я ее нашла. Боже, это было ужасно. Раздутое обескровленное лицо, черные раны на руках, запекшая кровь повсюду… Смерть так уродлива, она обезображивает, стирает и забирает самое прекрасное в нас.
– Что было потом? – сухо интересуюсь я.
