Она сидела на невысоком каменном ограждении и задумчиво водила рукой по воде. Но при всем желании язык бы не повернулся сравнить ее с известными изображениями девушки у фонтана — эффект очарования портил сохнувший после смазки знакомый короткий кавалерийский карабин, лежавший на куске испачканной дорогой парчи из дикого шелка. Все же есть свое своеобразие в войне европейцев в индийский краях!
— Тааак… — протянул я, ткнув пальцем в обрез. — Это что такое?
Марьяна вспыхнула, протерла лицо влажной от воды рукой и несмело ответила:
— Дядька Никита дал.
— Козин? Свой ненаглядный, австрийский⁈ — разволновался я за урядника. — Что-то многовато у тебя щедрых дядек развелось.
Девушка печально вздохнула:
— Уже меньше.
Я поморщился: Марьяна имела в виду наши потери в бою с армией Синдии. Троих мы не досчитались.
— Зачем чистила? Тренировалась?
Девушка задорно рассмеялась:
— По живым мишеням!
Посмотрел на нее с прищуром: выходит, не почудилось мне тогда, на баньяновом дереве, ее голосок. И не сестрой милосердия она там выступала. Стреляла, зараза!
Почувствовав мой гнев, Марьяша рассердилась:
— Забыл, вашбродь, про наурские щи? Мы, червленички, ружа не пужаемся, оно у нас завсегда за плечом, когда в сады идем.
— Так то дома! А здесь?
Марьяна разволновалась.
— Что здесь, Петя? Здесь женщины армии в бой водят, не то что стреляют! Вон, твоя ненаглядная Багум — говорят, палила со спины своего слона. Что ты только в ней нашел, в носастой⁈
Я захохотал. Ревнует! Было бы к кому!
— Что ты смеешься? — насупилась девушка и брызнула на меня водой из чаши фонтана.
В воздухе засверкали бриллиантовые искорки. На мгновение родился и исчез кусок радуги.
— На рожон только не лезь, — смирился я с неизбежным.
— За меня волнуешься? — лукаво спросила красотка и снова брызнула в меня водой.
— Я за всех волнуюсь, Марьяна, — отрезал я и развернулся на пятках, чтобы прекратить вопиющее нарушение субординации. Нашла моду — на командира брызгать!
— Постой…
В ее голосе прорезалась трогательная нежность. Вся эта ситуация могла нас далеко завести. Я не знал, как мне элегантно смыться, но меня спас прибежавший Зачетов.
— Вашбродь, Азмуддин-ходжа приехал. Очень просит вас к нему выйти.
Базар Чандни Чоук — старейший в Дели и ближайший к Красному форту, самое оживленное и яркое место столицы — поражал кипением жизни, разнообразием лавок, кричащей пестротой нарядов делийцев, множеством личных украшений на них (2) и… признаками увядания. Название Чандни Чоук переводилось как «лунная площадь», по задумке его создателей ночью торжище должно было освещать отражение лунного света в большом бассейне. Бесспорно, сама идея несла в себе мощный заряд эстетизма, присущего Великим Моголам, но годы брали свое — индийский безалаберный дух уже пропитал эту улицу, как и весь город, растерявший былой блеск и имперское величие. Не восхищение, а разочарование — вот, пожалуй, то чувство, которое преследовало меня и напросившегося со мной Рерберга во время нашей поездки в лагерь салангов. Дели сдался под напором бедствий, обрушившихся на него за последние пол столетия.
— Меня не оставляет ощущение, Петр Василич, — поделился со мной подпоручик, — что мы, европейцы, создали себе некий образ великолепия империи Великих Моголов, весьма далекий от действительности. Это все… грустно?
— Размах, конечно, колоссальный, — согласился я с ним, — но с строителями-подрядчиками тут явно беда. Ремонт не помешал бы даже культовым сооружениям, не говоря уже о домах обывателей.
Пробравшись через грязные кварталы разной степени обветшалости и разрушения, мы добрались до «Четырех садов» возле грандиозной гробницы Хумаюна. Увы, нас ждало все то же чувство печали — некогда великолепные сады оказались заброшенными, а частично, еще и превращенными в огороды обывателей. На одном из пустырей, возникшим на месте бывшей аллеи, раскинулся бивуак людей Азмуддина-ходжи — столичный градоначальник-килладар очень просил пощадить чувства делийцев, не забывших зверства и террор рохиллов Гулам Кадира.
К моему удивлению, именно один из вождей этих афганцев попросил меня о встрече в лагере салангов, именно из-за него Азмуддин вытащил меня из Красного форта и привез в свой шатер.
Фейзулла-хан, мускулистый мужчина средних лет, с морщинисто-бороздчатым, как персиковая косточка, лицом с хищными заостренными чертами, оказался человеком дела. Он не стал разводить турусы на колесах, плести восточные кружева славословий — выражаясь короткими, односложными фразами, сразу попросился в мой отряд.
— Возьми к себе, юзбаши-Пьётр, не пожалеешь. Вы идете на инглиси, сахиб, да, на инглиси. У нас с ними свои счеты. И с подонками из Ауда, да. С этими особенно. Мимо них не пройдете, нет. Они, сахиб, вассалы Компани бахадур. Ее руку держат. В рот ей глядят, хотя что почтенного в шайке нарушителей договоров? Эти инглиси всегда так поступают, да, сахиб. Сперва обещают, потом предают. Нет ни совести, ни чести. Уж вы мне поверьте, сахиб. Вырезать их всех до единого!
