Я все понял. Этот термин еще не изобрели, но компрадорство давно пустило корни по всей Индии, где разграбление страны шло полных ходом, где новоявленные бенгальские буржуа с легкостью предавали национальные интересы ради барыша. Они еще не поняли, с кем связались, им пока и невдомек, что пройдет всего ничего, и в Индию хлынет поток дешевых тканей фабричного производства — механический ткацкий станок Картрайта уже изобретен. И закончится лафа у бенгальских торговцев, а миллионы мелких ремесленников окажутся выброшенными на обочину дороги собирать милостыню и умирать от голода.
— У них есть главный? Есть тот, на ком все держится? — спросил я банкира, не понимая, зачем он со мной так откровенничает.
— Бабу Рамдулал Дей, запомни это имя!
— Кто это?
— Все торговцы, ростовщики, банкиры и финансисты Бенгалии объединены в банию, в одно общество вне зависимости от касты. Он ее глава.
— Благодарю. Позволено ли мне узнать, что вызвало твою откровенность, уважаемый хозяин?
Банкир спрятал лицо за чашкой чая. Долго молчал.
— 30 лет назад, — глухо, бесцветным голосом, не поднимая глаз, начал он рассказ, — голод, вызванный алчностью англичан и бании Калькутта, заставил людей бежать куда глаза глядят. Те, кто остался, погибли. Миллионы! Многие районы обезлюдели, пашня была заброшена и превратилась в непроходимые джунгли. Потом голод возвращался снова и снова, потому что Калькутт требовал сажать индиго, а не рис, а вместо зерна — опийный мак. Моя семья вымерла подчистую — большой древний род из Бирбхума. Когда вы появитесь в Бенгалии, вы найдете многих, кто пожелает отомстить.
Банкир поставил со стуком на пол чашку со своим чаем и с вызовом уставился в мое лицо. Что ж, у меня появились новые вопросы.
Зиндан Кабула после бухарского меня, признаться, удивил в лучшую сторону. В столице эмирата людей засовывали в глубокий каменный колодец, забранный сверху решеткой, сквозь которую спускали вниз пищу и воду. Врагу не пожелаешь такого заключения — снег и дождь свободно проникали в узилище, там же приходилось справлять естественные надобности. Долго выдержать подобное заключение было непросто. В кабульском же зиндане большая часть арестантов по четыре-пять человек содержалась в больших квадратных залах с широким проемом под потолком, прикрытым от солнца тканевой шторой, в стенах сохранилось множество оконных проемов, заложенных кирпичом — складывалось впечатление, что изначально здание предназначалось для иного, чем служить тюрьмой. Но даже такая, тюрьма есть тюрьма — здесь царили безысходность и страх. Наверное, были и каменные мешки, но я их не увидел. Меня вели в комнату Земана, которого я мог забрать по приказу нового шаха.
Не успел я дойти до нужной мне камеры, как мое внимание привлек рык человека, вцепившегося пальцами в решетку из широких металлических полос. Я среагировал не только на странный возглас — что-то мне показалось знакомым в облике бородача-пленника. Остановился, всмотрелся в горевшие гневом глаза, в ястребиный нос, смолистую бороду и крепкую фигуру воина. Я узнал его — с этим человеком встречался во дворце хивинского хана на приеме бухарских послов. Ну здравствуй, Медриам-Ага, тебя все же сцапали люди Махмуд-шаха! Вот о каком сюрпризе говорил новый властитель Кабула…
— Я сбегу отсюда, и мы еще увидимся! — крикнул мне кундузец на арабском.
— Трудно бегать без головы, — пожал плечами я. Почему-то был уверен, что британского шпиона Махмуд казнит быстро, не затягивая.
Медраим затряс решетку, а я не стал задерживаться около клетки. Поделом тебе, сиди теперь в зиндане, жди казни.
Я не любитель дешевых понтов и глупых обличительных речей в подобных ситуациях. Быть может, в какой-нибудь фильме актер, играющий главного героя, выдал бы нечто пафосное вроде «ты сам выбрал свою участь!» или «будешь знать, как вставать у меня на дороге». Нет, ничего подобного я делать не собирался. Просто отвернулся и пошел дальше — будем считать, что эта страница моей азиатской эпопеи перевернута полностью и окончательно.
— Мне знаком твой голос, незнакомец! — с волнением произнес Земан, когда я объявил ему, что он свободен и завтра мы отправимся с ним в сторону Пенджаба.
Слепец, пребывая в своем погасшем мире и впав в какое-то оцепенение, он ни словом не возразил на мое сообщение, ни обрадовался, не огорчился. Его волновало только одно — мой голос. Надеюсь, он не вообразил себе, что снова отправляется в райские кущи. Не стал ему объяснять про нашу предыдущую встречу. Он и так выглядел краше в гроб кладут, видимо, моя проделка не прошла для него бесследно.
— Ваше величество, — спокойно ответил я, награждая экс-шаха утерянным титулом. — У нас мало времени. Пойдемте, нам нужно успеть до отъезда привести вас в порядок, да и у меня хлопот выше крыши.
Я не кривил душой. За оставшееся время до новой встречи с Махмуд-шахом, на которой он передаст мне алмаз, оставались считанные часы. Слишком много всего нужно было успеть, обсудить, подготовить, выслушать упреки. Меня ждали непростые полсуток.
