Таким образом, югославское руководство, оказавшись перед выбором, вместо развития реальной демократии «перенесло центр тяжести с федерации на республики», «на развитие наций через республики, как через национальные государства». На само-управленческом жаргоне это объяснялось правом рабочего класса каждой республики распоряжаться созданной им «прибавочной собственностью» или правом каждого народа распоряжаться плодами своего труда. Однако фактически «федерация стала кулисой, за которой (после 1980 г.) правили партийные лидеры республик, подобно тому, как в 1950 г. она была фасадом, за которым в реальности правило Политбюро Центрального комитета»5.
По конституции 1974 г. югославская федерация явно приобрела ряд черт конфедеративного устройства. Республики и края начали превращаться в самостоятельные, замкнутые общественно-экономические образования. Один из главных авторов конституции Эдвард Кардель в своем наукообразном стиле говорил, что Югославия - не классическая федерация, не конфедерация, а «самоуправленческое сообщество народов и народностей», основанное на общих интересах, утвержденных «самоуправленчес-ким и демократическим конституционным согласием между республиками и краями»6.
В кругу же своих единомышленников он откровенно говорил, что надо попробовать с конфедерацией, а если и она не будет функционировать, то «на Югославию придется махнуть рукой»7.
Конституционная реформа, направленная на ослабление союзного централизма, привела фактически не к росту самоуправления, а к другому процессу - усилению государственного компонента республик как национальных государств и «защитниц» наций. Тито считал, что этот процесс может быть нейтрализован сильным единым СКЮ, который бы гарантировал политико-идеологическое единство Югославии. Однако и СКЮ между своими IX и X съездами потерял монолитность и был потрясен идейными и политическими междоусобицами, а его члены сползали к местным интересам и наци-онализму8. Последним и объяснялась выглядевшая на первый взгляд противоречивой политика Тито в первой половине 1970-х годов, которая была направлена одновременно на развитие и на свертывание самоуправленческих начал.
В результате конституционных преобразований в самой тяжелой ситуации оказалась Сербия. Сербское руководство не могло решать вопросы в двух своих автономиях, которые фактически были напрямую подчинены федерации. Еще более абсурдным стало то, что Сербия не могла без согласия автономий ничего менять и на оставшейся территории Сербии без автономных краев. Изменения в конституции вызвали в Сербии глухое недовольство. Однако против них еще на стадии подготовки этого закона публично осмелилась выступить только группа профессоров юридического факультета Белградского университета, в частности, Коста Чавошки и Михайло Джурич. Последний был за это не только выгнан с работы, но и осужден.
К этому времени уже четко определилась главная особенность югославских реформ. Во время их осуществления всегда в одной связке шли экономика и национальные отношения. Относительная демократизация общественной жизни расчищала путь экономическому развитию. Но она же в сфере национальных отношений, понимаемая преимущественно как децентрализация страны и ослабление федеративных связей, приводила совсем к другим результатам. Вместо гармонизации национальных отношений децентрализация возрождала национализм во всех республиках и краях, во всех сферах общественной жизни, приводила к увеличению претензий между народами, проживавшими в Югославии, друг к другу.
В то же время официально признанных югославских наций становилось все больше. Именно к этому времени относится оформление в Югославии так называемой мусульманской нации. Этот вопрос имел в социалистической Югославии свою предысторию. По переписи 1948 г. боснийские славяне-мусульмане фигурировали как «мусульмане неопределившиеся», т.е. как лица затруднившиеся назвать свою национальность; в 1958 г. они записывались как « югославы неопределившиеся»; в 1961 г. как «мусульмане» (категория этнической принадлежности). Наконец, в ходе переписи 1971 г. боснийские мусульмане в графу «национальность» вписывали себя уже как «мусульмане в смысле народности»9. Это сразу же возродило старые австро-венгерские построения о существовании якобы еще в то время отдельной «боснийской нации», «боснийском языке». А главное - в Боснии и Герцеговине вдруг появилась «титульная нация», республика стала ассоциироваться преимущественно с боснийскими мусульманами (хотя они всегда составляли меньше половины ее населения). Вскоре в Боснии заметно оживилась деятельность мусульманских организаций, которая особенно усилилась в 1978-1979 г. после исламской революции в Иране10.
