Райло имеет в виду то место, где говорится, что юной девушке не подобает читать Библию, потому что даже «в анналах борделя трудно найти больший выбор непристойных выражений»[780]. Из самого текста остается неясным, кому принадлежит это суждение — Льюису как рассказчику или же матери девушки. Это лишь один из примеров того бескомпромиссно-вопрошающего и ниспровергательского тона, который уже знаком нам по другим готическим романам. Благодаря этому тону мораль, выводимая из истории, становится неоднозначной, а рассказчик превращается в потенциального союзника Матильды, разделяющего ее скептическое отношение к установленным нормам. Как выясняется, Матильда к тому же дерзко нарушает границы, предписанные ее полу. Ритуально призвав на помощь силы Ада, чтобы вылечиться от отравления ядом, Матильда восклицает: «О, если бы мне было дозволено приобщить тебя к моей власти и поднять над всем остальным твоим полом настолько же выше, как одно смелое деяние вознесло меня над моим!»[781] Итак, общение с демонами, по собственному признанию Матильды, устранило те ограничения и запреты, которые обычно сковывают женщин.
Вскоре Амбросио надоедает его подруга, и он влюбляется в невинную Антонию (которая потом, к его ужасу, оказывается его родной сестрой). Матильда спокойно относится к этой перемене чувств и даже уговаривает Амбросио прибегнуть к сатанинским силам, чтобы завоевать новую любовь. Она заверяет его: «Я увидела, как демон покорствует моим приказам, я увидела, как он трепещет моих нахмуренных бровей, и убедилась, что не продала душу господину, а купила себе раба»[782]. Монах не решается, но Матильда не отступается и заявляет: «Враг рода человеческого мой раб, а не мой повелитель». Не на шутку разозлившись при виде трусости бывшего возлюбленного, она восклицает: «Ум, который я почитала великим и дерзновенным, оказывается слабым, детским и трусливым, рабом глупых заблуждений и более робким, чем женский!»[783] Но Амбросио отказывается вступать в союз с врагом Господа, и потому Матильда спрашивает:
Разве ты не нарушил данные Богу обеты, не отрекся от служения ему и не предался прихотям своих страстей? Разве ты не строишь планы, как восторжествовать над невинностью? Как погубить создание, сотворенное Им по ангельскому подобию? Если не к демонам, так к кому же ты обратишься за помощью в таком похвальном деле?[784]
Те, кто считал себя грешниками, возможно, читали этот монолог как ободряющее побуждение следовать своей греховной натуре, раз уж таковы ее испытанные устремления. Амбросио же в ответ восклицает: «Этот насмешливый тон, этот дерзкий, кощунственный смех отвратительны в любых устах, и тем более в женских!»[785] Это лишь один из примеров того, как проявляется постоянная тема (сатанических) прегрешений Матильды против предписанных ей, как женщине, границ поведения. Но вот, наконец, Амбросио поддается на ее уговоры. Матильда приводит его в подземелье, где исполняет таинственный обряд и произносит заклинания. Подобно Каратис, Матильда входит в какое-то исступленное или истерическое состояние, чтобы наконец приступить к общению с дьяволом: «Внезапно она испустила громкий пронзительный крик и словно впала в бешенство безумия: рвала волосы, била себя в грудь, дико взмахивала руками, а затем выхватила кинжал из ножен у пояса и погрузила его в левую руку»[786]. Могущество Матильды — женское могущество, угрожающее истерическое исступление, являющее полную противоположность спокойным монашеским молитвам, а может быть, и сатанинская пародия на прославленные «экстазы» святых христианок. А еще это экстатическое состояние можно истолковать здесь как вывернутое наизнанку самообладание, которое подобает «приличным» женщинам.
На ее заклинания отзывается сам Люцифер — он является в обличье немыслимо прекрасного обнаженного юноши. Чародейка своей волшебной властью заставляет призрак опуститься на колени и слушать ее повеления. В изображении этой сцены перевернуты обычные представления об отношениях ведьм с Сатаной. Как правило, способностью повелевать демонами наделяли волшебников мужского пола, которые, прибегая к Божьей силе, ставили демонов на колени, — тогда как ведьмам полагалось делаться рабынями Сатаны[787]. Здесь же мы видим, что темные искусства вовсе не лишили Матильду собственной воли, а, напротив, наделили ее могуществом. Позже, когда Амбросио снова хочет переспать с Матильдой, хотя он в нее больше не влюблен, она категорически отказывает ему. И этот уверенный отказ, несомненно, связан с тем почтением, которое она внушила монаху, продемонстрировав ему владение черной магией.
Ближе к концу романа Матильду и Амбросио схватила инквизиция. Матильде удается бежать, а потом она появляется в тюремной камере, куда заточили монаха. Его поражает ее новая яркая наружность:
