То, что мы знаем из писем Льюиса о его воззрениях на женщин, никоим образом не указывает на его возможные симпатии к идеям феминизма. В 1804 году, когда его мать задумалась о том, не попробовать ли зарабатывать сочинительством, он пригрозил ей покинуть страну, если она отважится на такое, и прибавил: «Женщина-писательница всегда казалась мне наполовину мужчиной». По мнению Вирджинии Аллен, моральный урок, который следовало вынести из «Монаха», сводился к таким увещаниям: «Дамы, будьте нежны, скромны и сдержанны! Будьте как Антония. Не будьте напористыми, тщеславными и приметными — а не то превратитесь в Матильду!»[794] Но в глазах тех, кто одобрительно относился к идее женской эмансипации, демоническая Матильда вполне могла стать символом обретения власти и полномочий, что, возможно, тревожило критиков того времени. Как уже упоминалось, в некоторых рецензиях высказывалось мнение, что цель романа — подрыв нравственных и общественных устоев. Возможно, у критиков имелись опасения, что молодые люди бросятся подражать нехорошим поступкам Амбросио, а юные девушки последуют по стопам ужасной демоницы Матильды. Судя по такой реакции, «Монах» в очередной раз продемонстрировал, что в готических романах очень часто заметно странное любование героями-злодеями и их антиобщественными, бунтарскими деяниями, так что нравственный посыл этих тестов остается открытым для самых противоположных толкований.
Главный предмет изображения в «Монахе» — искушение мужчины Сатаной при посредничестве женщины. Тема обретения женщиной (сатанического) могущества присутствует там, но не является центральной для развития сюжета. Однако она оказалась весьма важной, поскольку способствовала возникновению целой литературной традиции, одним из порождений которой стал роман Шарлотты Дакр «Зофлойя, или Мавр» (1806). Некоторые критики сочли «Зофлойю» простой переделкой «Монаха», только с женщиной — темпераментной Викторией — в роли главного героя. С самого начала Виктория описывается в выражениях, чем-то напоминающих описания Сатаны у Мильтона: «прекрасная и совершенная, будто ангел», но в то же время гордая, надменная и самодостаточная — с буйным, пламенным и неукротимым духом, безразличная к укорам, равнодушная к порицаниям, — с неумолимым, мстительным и жестоким нравом, она упорно стремилась преуспеть во всем, за что принималась[795].
Повествователь много раз сообщает, что неизбежное нравственное падение Виктории во многом предрешено греховностью ее матери. Последнюю — почтенную замужнюю даму — соблазняет (опять-таки в саду!) некий Ардольф. Этот Ардольф рисуется в характерных дьявольски-мрачных красках: «Демон, принявший обманное сходство с ангелом»[796]. Это соблазнение квази-Евы квази-Сатаной предвещает, а косвенным образом и вызывает, самое буквальное соблазнение настоящим Сатаной, которое становится судьбой ее дочери. Когда мать и Ардольф заточают Викторию в доме строгой и набожной родственницы Ардольфа, ей остается только гулять по огороженному саду[797]. Хотя этот сад и красив, она мечтает вырваться оттуда на волю и освободиться от удушливой христианской морали, которую проповедует недобрая хозяйка сада. Таким образом, ее побег — это своего рода падение, только чрезвычайно осознанное и намеренное, совершенное из стремления сбросить иго хозяйки сада. Тут впору вспомнить, как змей сулит Еве независимость, которую она обретет, если отведает запретных плодов (Быт. 3: 5).
Виктория вышла замуж, но влюбилась в брата мужа, Энрикеса. Во сне, который Виктория видит уже в другом саду, ей является слуга Энрикеса, мавр Зофлойя, и предлагает помочь в покорении сердца любимого мужчины (тут, конечно же, сразу вспоминается, как у Мильтона Сатана тоже впервые является Еве во сне). Как и Амбросио в «Монахе», поначалу Виктория не решается принять помощь, предложенную искусителем[798]. И, подобно ему, потом она все же сдается, вняв хитроумному монологу, произнесенному (опять в саду) искусителем. Искусителем же этим, как выясняется в развязке романа, был не кто иной, как сам дьявол. Вот как, например, он убеждает свою жертву:
Неужто совесть Виктории покорна исповеднику? Откуда же тогда эта неожиданная робость? И где же хваленое превосходство человека, если он вечно должен поступаться своим счастьем из‐за жалких понятий, навязанных книжниками, или из‐за напыщенных определений праведного и неправедного? Выходит, рассуждающий ум дан ему лишь для того, чтобы мучить его и идти войной против его же счастья. Но какую же еще причину нужно привести, почему
