Она сбросила одежду послушника и облеклась в женское платье, одновременно элегантное и пышное. Оно блистало множеством брильянтов, на ее волосах покоился венок из роз. В правой руке она держала небольшую книгу. Лицо ее выражало живую радость, и все же на нем лежала печать такого дикого надменного величия, что монах почувствовал благоговейный ужас, несколько охладивший восторг, который он испытал при виде ее[788].
Чародейка предлагает монаху бежать вместе с нею, но сразу же предупреждает: «Свою свободу я купила дорогой, страшной ценой!» И спрашивает: «Посмеешь, Амбросио, сделать то же? Посмеешь без боязни преодолеть пределы, отделяющие смертных от ангелов?» Если Амбросио решится на этот шаг, то обретет возможность осуществлять все свои чувственные фантазии без промедления, рассказывает ему Матильда, и сможет «сравняться с высшими существами»[789]. Самообожествление, которое сулит ему Матильда, явно связано с тем, что сама она обрела небывалое могущество и власть при помощи черной магии.
Когда Амбросио приговаривают к смерти, он наконец сдается и предает душу дьяволу, чтобы бежать из темницы. Тогда-то Сатана и открывает ему, что Матильда — подчиненный, но лукавый дух, принявший человеческое обличье, чтобы уловить в свои сети Амбросио. И именно в это мгновение ее козни увенчались полным успехом[790]. Это откровение не означает (как ошибочно полагают многие исследователи), что Матильда в действительности была мужским духом. Она вполне могла быть или женским, или совершенно андрогинным духом, из текста это неясно. Однако такой сюжетный поворот идет вразрез с тем, что рассказывалось ранее. По мнению Андриано, сделав Матильду духом в человечьем обличье, Льюис «забыл или сознательно закрыл глаза на некоторые предыдущие сцены, из которых недвусмысленно следовало, что Матильда — человек». И с этим трудно поспорить, потому что беспристрастный авторский голос в самом начале романа сообщил нам, что Матильда не повинна ни в чем ином, кроме женского любовного желания[791]. Прац тоже обращает внимание на то, что Матильда на протяжении большей части повествования «вызывает у читателя сочувствие человечностью своей страсти»[792]. Здесь вспоминается, как Казот описывал свою Бьондетту. Неважно, какие разоблачения ждут читателя впереди, по ходу действия обе героини изображаются авторами так, чтобы пробуждать живейшую симпатию. К тому же обеим предоставляется возможность произносить пламенные, пышные и убедительные речи, отстаивая свою правоту.
Кем была Матильда «на самом деле» — женщиной, мужчиной или андрогином, — пожалуй, несущественно. Любопытно другое: на протяжении всего романа, за вычетом всего нескольких страниц, она изображается как женщина, причем весьма эмансипированная, которая обретает власть и авторитет, общаясь с силами тьмы. А этого исследователи часто не замечали. Например, Кари Уинтер утверждала, что «женщин, которые отличаются хоть какой-то самонадеянностью, в „Монахе“ пытают или убивают»[793]. Однако Уинтер напрочь забыла о Матильде. Хотя под конец и обнаруживается, что она не «настоящая» женщина, все равно она относится к женскому полу (и изображается как самый настоящий человек вплоть до последней главы книги), и ей удается оставаться самонадеянной и властной и при этом избежать наказания. Она добивается этого, вступив в союз с Сатаной. «Настоящим» — не демоническим — женщинам не позволяется быть сильными и уверенными в себе, если же они пытаются, то нарываются на суровый выговор, а вот ведьме-сатанистке (которая позднее оказывается демоницей) все сходит с рук. В принципе, это делает ее героиней в глазах читателей, сочувствующих идее обретения женщинами полномочий.
