В некоторых случаях эстетская одержимость религией могла перерастать и в диковинные обрядовые практики. Например, граф Эрик Станислав Стенбок (1860–1895), второразрядный декадентский автор, соорудил в своем лондонском доме странный алтарь и разработал свою личную теологию, в которой перемешались буддизм, «идолопоклонство» и католичество[1246]. Художник Симеон Соломон рассказывал, что однажды, побывав у графа, он стал свидетелем того, как хозяин дома «размахивал серебряным кадилом перед алтарем, покрытым лилиями, миртовыми ветвями, зажженными свечами и алтарным светильником с ароматным маслом»[1247]. Похожие эстетские алтари воздвигались тогда по всей Европе. Например, в доме бельгийского художника Фернана Кнопфа в Брюсселе имелся алтарь, посвященный Гипносу[1248]. Его германский коллега Франц фон Штук (1863–1928) воздвиг алтарь греху на своей мюнхенской вилле (об этом мы еще поговорим). Алтари такого рода — посвященные или греху, или мрачноватым античным божествам вроде Гипноса — превращали обычный дом в подобие храма. Они — типичный сплав личного, художественного и религиозного начал, характерный для декадентских кругов. Художник Фелисьен Ропс (1833–1898) пестовал свою сатанинскую личину и даже изображал себя в облике дьявола (об этом мы тоже вскоре поговорим подробнее). То же слияние личности художника с изображаемым им злом наблюдалось и в автопортрете Гюстава-Адольфа Мосса (1883–1971) со змеей, обвившей шею живописца; и в демонических позах Пшибышевского, который любил разыгрывать роль Сатаны[1249]. В каком-то смысле подобные автопортреты и ролевые игры служат шутливыми заявлениями о переходе на сторону дьявола и, как минимум, противоречат утверждениям художников о том, что они — моралисты, осуждающие сатанизм и демонических роковых женщин.
Как же обстояли дела с откровенным сатанизмом в декадентстве? В ту пору преобладало мнение, что между этими двумя явлениями определенно существует связь. Иногда сам декаданс называли буквально сатанинским — как это делал австрийский врач и журналист Макс Нордау (1849–1923) в своей главной работе, направленной против декадентства и озаглавленной «Вырождение» (1892)[1250]. Нордау пытался патологизировать все направление, и заметное место в его рассуждениях отведено сатанизму. Нордау задался целью доказать, что об упадке народа можно судить по прискорбной безнравственности, к которой скатились современная литература и искусство. Пространное обличение Нордау было переведено на несколько языков и стало одной из самых востребованных книг в Европе 1890‐х годов. Но, сам того не зная, автор бестселлера сумел не только возбудить праведный гнев поборников нравственности, но и разрекламировать тех самых писателей и художников, на которых он нападал. В итоге во многих странах публика осознала, что их творчество представляет собой особую «школу», и, вероятно, прежде малоизвестных авторов тоже начали охотно раскупать[1251] [1252]. Нордау много раз повторял, что декадентству присущ сатанизм, и, например, говоря о последователях прерафаэлитов, этих «истерических дегенератах», заявлял, что они «восхваляли противоестественные пороки, преступления, ад и черта, подражая Суинберну»[1253] [1254]. Этот примитивный подход чувствуется даже в его восприятии внешнего облика декадентов. Например, он цитирует чье-то описание, где говорится, что Верлен был похож на «состарившегося злого духа»[1255]. Многие из этих художников и писателей, заверяет нас Нордау, — маньяки-эготисты. А человек такого типа подвержен пристрастию
к злу и к преступлению. Эготист сочувствует другим лицам, разделяющим его настроение, совершает преступления, когда только может удовлетворить своей склонности, и даже признает за ними то обаяние красоты, какое для нормального человека имеет только добро[1256].
