Как уже говорилось в главе 1, особое место в ряду роковых женщин заняла в ту пору Лилит, непокорная первая жена Адама, а в дальнейшем — раскрепощенная подруга Сатаны. Прерафаэлит Данте Габриэль Россетти написал картину «Леди Лилит» (ок. 1864–1868)[1309]. А в качестве сопровождения к этой картине он написал сонет «Красота тела» (1870), где изобразил Лилит шаблонной демонической женщиной, которая душит мужчин своими волосами[1310]. В одном письме 1870 года Россетти пояснил, что на этой картине «представлена Современная Лилит»[1311]. Итак, это не какое-нибудь мифическое создание, явившееся из далекого прошлого. Значит, эта картина открыта любым толкованиям, в ней заложено некое высказывание — по-видимому, не очень-то приятное — о современных женщинах. Ранее Россетти уже обращался к образу Лилит — в стихотворении «Райская обитель» (1869), где противопоставлял ее злобность доброте Евы («С нею был ад, а с Евою — рай»)[1312]. Польский искусствовед Марек Засемпа отмечает, что здесь — в отличие от «Красоты тела» — Лилит предоставляется голос и она самостоятельно ведет повествование[1313]. Однако его утверждение, что Россетти «не морализирует и не судит Лилит», кажется немного странным: ведь в стихотворении есть недвусмысленная строка, где сказано, что жизнь Адама с нею была «адской»[1314]. В том же письме, что уже цитировалось выше, Россетти касался и «Красоты тела» и пояснял, что «мысль… о том, что пагуба для мира с самого начала исходила от женщины… и есть самая главная идея этого сонета»[1315]. Отсюда вытекает, что авторские намерения все же носили однозначно женоненавистнический характер.
Изображали Лилит и другие художники — среди прочих, Джон Кольер («Лилит», 1887), принадлежавший к младшему поколению прерафаэлитского движения, и американец Кеньон Кокс («Лилит», ок. 1891–1893). Еще чаще первая женщина фигурирует в литературе XIX века. В неоконченной эпической поэме Виктора Гюго «Гибель Сатаны» (годы создания: 1854–1862, опубликована посмертно в 1886‐м) Лилит действует на протяжении всего повествования. Она изображена там дочерью Сатаны и активной сторонницей зла: это она дала миру Меч, Тюрьму и Крест, на котором распяли Христа. Особым врагом ей видится народ Франции, чья любовь к свободе ставит под угрозу ее дурные планы. В отличие от Сатаны, который к концу поэмы исправляется и вновь превращается в Люцифера, каким он был до мятежа, Лилит — настолько преступная злодейка, что исправиться она неспособна, и ангел свободы превращает ее в пар[1316].
Еще больше места отведено первой женщине в пьесе французского декадента Реми де Гурмона «Лилит» (1892), которая, вероятно, никогда не предназначалась для постановки на сцене, а задумывалась просто для чтения как поэма в прозе. Действие разворачивается главным образом в Эдемском саду, но иногда переносится в Ад и другие места. Гурмон описывает первое соитие Сатаны с Лилит довольно подробно, и наверняка многие его современники были шокированы этим описанием. А потом дьявол восклицает: «Да, такими и должны были быть наши первые поцелуи! Мы навсегда извратили любовь! Мы перевернули ее вверх дном! Женщина, я боготворю тебя!»[1317] Лилит хвалит его в ответ, и в длинном, напыщенном, декламаторском диалоге они продолжают превозносить друг друга за склонность к кощунству и распутству[1318]. Среди прочего Лилит просит Сатану звать ее бесплодной, риторически вопрошая: «Разве я — не Бесплодная?»[1319] Этот эпизод воспринимается как типичное стремление декадентов эстетизировать зло и дать ему возможность поупражняться в красноречии. После того как парочка наскучила друг другу в постели, Сатана — вечно готовый расстроить замыслы Бога — предлагает своей подруге соблазнить Адама, а сам тем временем собирается соблазнить новую спутницу жизни Адама — Еву[1320]. Приняв обличье змея, Сатана пытается уговорить райскую чету отведать запретных плодов. Ева проявляет больше любопытства, чем муж, и жажда знаний одерживает над ней верх. Съев плод, она говорит змею: «О, малыш Сатана, спасибо, я люблю тебя!»[1321] Однако из дальнейшего монолога Сатаны явствует, что он точно не выступал здесь ни помощником, ни проводником добра[1322].
