Женщина, как рассказывает Пшибышевский, всегда была любимицей Сатаны, и именно она отвечала за «распространение и укрепление его культа»[1455]. Собственно, сам Сатана был поначалу женским божеством, но теперь единственный оставшийся признак, указывающий на его прошлое, — это груди, «груди, висящие, как два мешка, до живота»[1456]. Представление о Сатане как о существе с женскими грудями было известно по старинной христианской иконографии, по колодам карт Таро и, конечно же, по знаменитой гравюре Элифаса Леви, изображавшей дьяволоподобного Бафомета. У Пшибышевского мы встречаем более оригинальное замечание об изначальном гермафродитизме Сатаны: он утверждал, будто у падшего ангела на кончике гигантского пениса имеется вульва (никогда прежде в демонологических преданиях такая подробность не фигурировала). В феминизации, которой Пшибышевский подвергал собственного бога, Сатану, можно усмотреть критику в адрес патриархального характера христианства и Бога-Отца. К тому же если в христианской церкви священничество допускается только для мужчин, то культ Сатаны, по-видимому, привлекал в первую очередь женщин.
По мнению Пшибышевского, воззрения на женщин, изложенные в «Молоте ведьм», «свидетельствуют о хорошем знании дела», однако грешат лишним упрощением. Как и Мишле в «Ведьме», Пшибышевский далее переходит от «мифологического» способа описания к более рационалистическому и сообщает читателям, что ведьмы в действительности страдали психическим расстройством эпилептического характера. Эта болезнь наделяла свою жертву рядом любопытных физических способностей: ее тело могло причудливо вытягиваться и менять форму, суставы обретали необычайную гибкость, появлялась нечувствительность к боли, чудесные силы регенерации и тому подобное. А еще у нее проявляются психические аномалии: она ощущает «экстатическое сладострастие причиняемой боли» и испытывает удовлетворение, только когда «жадными, горящими руками копается во внутренностях убитого ребенка»[1457]. Пшибышевский продолжает упиваться самыми извращенными фантазиями такого рода, пускаясь в описания шабашей: «Одержимая нимфоманией фурия с нечеловечески разросшейся чувствительностью, которой грязь и отвращение служат похотливыми наслаждениями»[1458], переходит от похоти к кровожадности и утоляет ее убийством ребенка. Она «зажимает его мягкую головку между ляжек, приговаривая „Иди туда, откуда ты вышел!“»[1459] Пожалуй, не существует другого текста, способного так повеселить фрейдистов с юнгианцами, как этот. Наверное, нигде больше понятия о
Даже зная, что все это написано человеком, идеализировавшим некоторые виды «зла», можно отметить, что здесь он явно несколько перестарался со сгущением темных красок. То же самое относится и к следующему описанию сатанинского кодекса-«перевертыша», которому должна следовать ведьма:
Сатану должна ты любить, чтить его как Бога, и никого кроме него. Имя Христово ты должна презирать и осквернять. Святые дни Синагоги ты должна чтить; презирать отца и мать. Ты должна убивать мужчин, женщин и, главным образом, детей, ибо этим ты более всего огорчишь Того, кто сказал: «оставьте детей прийти ко Мне». Ты должна нарушать брак, всячески распутствовать, лучше всего, противно природе; ты должна грабить, убивать, уничтожать, ты должна давать ложные клятвы и лжесвидетельствовать[1460].
Как-то трудно примирить этот образ с чрезвычайно положительным портретом Сатаны, приведенным в начале книги. Возможно, подходя к концу своего опуса, Пшибышевский ощутил потребность несколько смягчить свой сатанизм и приблизить текст к общепринятым представлениям о том, что поклонение дьяволу — это все-таки плохо. Какими бы соображениями он ни руководствовался, суммарный эффект таков, что его книга оставляет крайне противоречивое впечатление. Если рассматривать ее в целом, то трудно толковать образ ведьмы, представленный в книге, в отрыве от идеализации Сатаны. И тогда ведьма — в первую очередь, сатанистка — предстает в более выгодном свете и олицетворяет нечто более положительное, чем тем нелепые обряды, совершение которых ей приписывается[1461].
