Напоследок эскалатор резко ускорился, когда Антону не хватало какого-то метра до схода на платформу. Не сошел — вылетел. Грех жаловаться — руки болят, а так — ни царапинки. Вверх обычно без приключений поднимает, так что дальше будет легче.
Стрельцов едва успел отойти, когда на гранит платформы одно за другим вынесло два тела. Контрактник и то ли торговец, то ли турист-дикарь, видно, не удержались где-то на спуске — тела ехали до платформы уже без сознания. Стрельцов не обернулся. Знал — этим уже не помочь. Два человека за его спиной медленно погружались во вдруг ставший мягким и податливым гранит, и неважно — живы эти двое или нет, если и живы, то ненадолго — на двести сорок секунд.
Метро до сих пор Антона не подводило. Скорее всего, дело было в происхождении — ребенок большого города, он с детства чувствовал себя частью монстра. В шесть лет было важно ехать в вагоне не держась, сходить с эскалатора не глядя, узнавать о приезде поезда по только-только наметившемуся запаху смолы, пропитавшей шпалы, — поезд выдавливал впереди себя по туннелю воздух, наполненный этим ароматом странствий…
Сейчас питерское метро уже не казалось клоном московского, и глупых фантазий о том, чтобы сесть на станцию в Москве, а выйти в Питере, уже не было. Круглых вагонов с круглыми непрозрачными плафонами — какой-то странной тоски советского дизайнера по идеальной женской груди, которые оставались молочно-белыми, пока не горели, и выстраивались десятками огненных сосков, стоило машинисту зажечь свет, вагонов, в каждом из которых висело две изящные трости — стоп-крана и аварийного открывания дверей, и, кажется, вручную окрашенных стен, вдоль которых устроились — так и хочется сказать литерные — диваны с мягкими подушками… такого в Питере уже нет. В подземельях Северной столицы все квадратное, пластиковое, легко моющееся, составы — один большой вагон, выгибающийся гармошками, каждый запросто наберет пассажиров на пол-«Титаника». В Москве поезда, кажется, даже ещё постарели, новые сгинули, каждый изгиб стальных перил в вагоне тянет на премию за изысканность форм, каждый — будто из учебника по топологии.
Двери прибывшего поезда чуть приоткрылись — Антон не рискнул. Только если откроются до конца, тогда, даже если начнут вновь закрывать, — успеешь, если сунуться вот в такие, полуоткрытые, — стиснут, зажуют, а поезд свернет в боковой туннель, где уже ждут рискнувшего.
Двери, словно заманивая, открылись до конца, только слегка подрагивают. Стрельцов ждал. Если уж поезд решил играть, лучше пропустить. Двери с грохотом захлопнулись, сила удара была такой, что и резина на кромке створок не спасла бы — ребра вбило бы в легкие. Поезд рванул с ускорением, которого должно было хватить, чтобы ещё до следующей станции набрать вторую космическую скорость. Антон посочувствовал пассажирам — сиденья в вагонах слабо приспособлены для ускорений и торможений.
Следующий поезд подошёл, тщательно маскируя свой характер. Плавно замедлил ход, раздвинул створки с явным усилием — мол, смотри, еле двигаются. Стрельцов не шагнул — влетел, чтобы не дать ни шанса, обе ноги оказались внутри вагона почти одновременно. Створки даже не дернулись. Поезд солидно постоял ещё минуту и так же неспешно начал ускоряться.
Как обычно, мест хватало. Как обычно, выдраенный, стерильный — хочешь, ложись на пол — ни пылинки, старый мытищинский вагон с мягкими диванами — легко садится, трудно вставать. Антон пристроился в углу у вогнутого стекла. Если смотреть в глубину-черноту туннеля, можно решить, что ничего с Москвой не случилось, сейчас поезд доедет до нужной станции, встретит толпу на перроне — тысячи торопящихся на работу и не представляющих, что в этом городе может быть трудно не жить, а оставаться в живых.
Стрельцов задремал. Три перегона проскочили, слились в один. Двери были ещё открыты, но стартовать было поздно. Можно было проехать ещё одну станцию и вернуться. Только это кажущаяся простота. В Москве такие фокусы чреваты. Как-то Антон попытался проехаться по Кольцевой. На двадцатой станции сдался. Кольцевая все никак не хотела замыкать кольцо, поезд пошёл вразнос, мигрируя между линиями.
Антон из положения сидя выпрыгнул в сторону дверей, успел оттолкнуться ногой и уже совершенно отчаянной рыбкой влетел между уже начавших сходиться створок.
