Куртку придется менять, потертость потертостью, дыры уже перебор. Ещё было бы неплохо сменить тело. Тело было согласно для начала хотя бы перестать двигаться. Антон немеющими руками снял оберег, тщательно завернул в лоскут промасленной бумаги, спрятал в карман.
Стрельцов дышал. Жадно, не веря, что в его жизни ещё остались вдохи и выдохи. Стрельцову хотелось себя ощупать, было страшно, потому что он знал: даже оберег девятого уровня не мог его спасти. По-настоящему страшно было не потому, что тело выпускало кровь, будто где-то в теле открыли кран. Кровопотеря была чем-то просто странным и будто бы не с ним. Было жутко, что он не чувствовал ничего, кроме усталости. И вся жизнь все никак не хотела пронестись перед внутренним взором. Ему хотелось бы понимать, кто, собственно, такой этот Антон Стрельцов? Кем надо быть, чтобы уцелеть в схватке с падшим, сминать металл и обгонять пулю? Кто на это способен?
Человек, который увидел бы в этот момент Стрельцова, лежавшего у стены Периметра, вряд ли пришёл бы на помощь. Не потому, что Москва, и не потому, что люди такие. Нет смысла спасать человека с такой кровопотерей. По счастью, тот, кто увидел Антона, не был человеком.
Расстояние в подземелье обманчиво. Кривому казалось, что до зелёной точки идти и идти, но через несколько десятков шагов точка превратилась в пятно, ещё через десяток — в огромную палатку.
— Добро пожаловать в Иоаннинский приют.
Директор стоял перед дверьми совершенно человеческих размеров непонятно как сделанных. Если чертеж и был, то он легко мог быть заменен опытом и глазомером столяра средней руки.
За первыми дверями — вешалка, дальше полупрозрачные двери. За ними видны люди в комбинезонах, масках, перчатках. Камень закончился. На смену камню пришёл пластик — внизу, вверху и по бокам.
— Одевайтесь, — Ефим Маркович уже натягивал комбез прямо на кофту, — увидишь много знакомого.
Николай в нерешительности застыл.
— Хочешь, подожди нас здесь.
Кривой догадался, что смутило Николая. Комбинезон давал, в определенном смысле, мало возможностей. Две кобуры хорошо помещались под пиджаком, как их разместить в комбинезоне, да ещё так, чтобы в случае чего достать вовремя — оставалось для телохранителя загадкой. Повесить сверху?
— Даже не думай, — ответил директор на незаданный вопрос.
С трудно скрываемым сожалением Николай аккуратно повесил кобуру на вешалку, поправил, будто боялся, что пистолеты могут помяться. И натянул комбинезон.
Директор остановился у дверей:
— Вы оба люди взрослые, и всё-таки. Ничего не трогать, держаться за мной, смотреть можно, но тоже осторожно!
— Все так опасно?
— Опасны вы, Мишенька. Пойдём…
Чудны дела твои. Мише Кривому показалось, что он попал в детство, на один из уроков труда: тот же запах разогретого металла, свежей деревянной стружки и правильный звук резца, крепко взявшегося за деталь. Мешали маски и комбинезоны, белые тонкие перчатки и свет — слишком яркий для мастерской.
Когда-то Миша Кривой заночевал в музее. Получилось это неожиданно — Кривому было двенадцать, с одеждой у него, как и все годы до приюта, дело обстояло плохо, а с постоянным местом для ночевки — ещё хуже. Той ночью Миша выбрал первое же окно, которое ему удалось открыть. Внутри он на ощупь добрался до комнаты, в которой было тепло. Ему даже удалось нащупать нечто напоминавшее кровать. Утром он обнаружил, что заночевал в музее Арктики и Антарктики, прямо посреди экспозиции, демонстрирующей быт народов Севера. Несмотря на то что желудок просто умолял его выбираться из заброшенного здания, он ещё долго бродил по залам и читал таблички.
Сейчас он увидел нечто похожее. Станки, заготовки из дерева разных пород и металлов и… экспонаты — ведь только экспонаты снабжают табличками. И только экспонаты имеет смысл хранить так бережно, зашив каждый в кокон из прозрачного пластика.
— Это музей или…
— Это мастерская, Миша.
— А там?
Там была ещё одна дверь, на этот раз совершенно непрозрачная и по внешнему виду настолько непроходимая, насколько вообще может быть непроходимой дверь. Утопленная в стене с двумя замочными скважинами, прорезанными на одном уровне — ближе к левой и правой стороне полотна.
Кривой давно не нарушал закон, но замочные скважины привлекали его внимание всегда.
— Два замка?
— Да. Это, в каком-то смысле, наше казначейство, а заодно и крыша.
— За двумя замками.
— Там и глазок есть.
