В кабинете директора не было портрета президента. Обходился фотографией отца на столе. Традиционных снимков жены, детей тоже не наблюдалось. Ефим Маркович был последним в своем роду, без шансов на продолжение. Когда-то давно Мария сказала ему, что Марк был романтиком. Директор романтиком не был. Он делал то, что велел его отец, а отец хотел, чтобы было сделано все, о чем просит Мария. Сейчас, впервые после смерти отца, он сомневался в сделанном. Одно дело верить, и другое — видеть. Верить было легче. Единственным человеком, кому он мог сказать все, был Миша Кривой. Мария могла слушать, но никогда не отвечала.
— За всю историю тайных и явных школ, монастырей и сект дальше баек о том, что кто-то что-то видел, дело не шло. А ведь мы знаем учения, которым сотни лет, школы, в которых обучены тысячи адептов, и что на выходе? — Директор тяжко вздохнул и обессиленно опустился в кресло.
— Но… — Кривой однажды сам видел, как Макс из старшей группы парил над землёй, точнее, почти не касался пола целую минуту, зависнув сантиметрах в трёх над паркетом спортзала, он помнил, как к ним приезжал учитель из Вьетнама и в одном спарринге уложил трёх учеников, так и не коснувшись их, будто его рука была на самом деле длиннее на пару метров. — Кое-что всё-таки есть…
— Есть. Миша, я тоже ничего не забыл. Человек после десятка лет ученичества, после месяцев изнурительных практик в состоянии на несколько минут оторваться от земли — и уже никогда не сможет это повторить! Осваивает сложнейшую технику рукопашного боя, которая никогда не пригодится ему в реальной жизни. Кто-то сможет неимоверными усилиями один раз из десяти дать верное предсказание. То же самое можно повторить, просто бросая монетку. Тебе не кажется, Мишенька, что тут что-то не так?
Их отношения стали другими. Кривой почти физически чувствовал, как его собеседник заставлял себя не ревновать. До сих пор Мария была главной семейной легендой господина директора. Теперь Ефиму Марковичу приходилось привыкать к новому статусу — то ли радоваться появлению ещё одного посвященного, то ли грустить о потере собственной уникальности.
— Но вы же сами все годы учебы повторяли: важно — преодолеть границы.
— Говорил.
— Тогда зачем?
— Зачем?
Директору не сиделось на месте, он встал и начал нарезать круги по комнате, Кривому оставалось только крутить вслед головой:
— Представь себе глухого на концерте симфонической музыки. Причем не просто глухого, а какого-нибудь жителя экзотического острова, где не слышит все население. Что он видит, что понимает? Итак, в зале гаснет свет, музыканты замирают, ожидая взмаха дирижерской палочки.
Дирижер — вот ради кого, видимо, все и собираются — он выходит последним, его приветствуют в начале и провожают аплодисментами в конце. Все сидят, он стоит — он лидер, доминант. И что делает дирижер? Размахивает руками. Конечно, глухой островитянин догадывается, что это не все, конечно, за всем этим есть некий смысл, он уверен, что, если научиться делать то же, откроется какое-то новое знание, то самое, которое и превращает дирижера в такую значимую фигуру… А теперь представим себе, что этот островитянин в точности выучил каждый жест дирижера. Его руки окрепнут. Его чувства обострятся. Но приблизится ли он даже на шаг к музыке? Ты меня понимаешь?
— Пока нет…
— Мы все — племя глухих. Когда-то мы подсмотрели, а может, нам специально что-то показали — что-то, для чего, вполне возможно, у нас даже нет органов чувств. А мы все пытаемся выполнить правильные движения. Иногда у меня такое чувство, что по-настоящему серьезные практики вообще придуманы не для людей. А для кого-то, у кого есть… не знаю, лишняя кость, третий глаз… Это как телевизор без электричества — хорошая вещь, но, пока не воткнешь вилку в розетку, бесполезно нажимать на любые кнопки.
— Зачем тогда? — Кривому хотелось не просто переспросить. Трудно так запросто выбросить из своей жизни сотни часов медитаций, тренировок, постов… Особенно трудно, когда о том, что все это было ни к чему, говорит тебе именно тот человек, который и заставлял через них пройти.
— Дисциплина. Для такого количества подростков и детей с не самыми лучшими исходными данными — это идеально. Очень трудно заниматься глупостями, когда ноет каждая мышца.
— И это всё?
— Ты знаешь, что нет. Пусть немного, но моя программа улучшала каждого из вас.
— Ну да, если долго размахивать руками, можно накачать бицепсы…
— И трицепсы. А ещё три удара, которые каждый из вас может исполнить ночью, спьяну, не открывая глаз. Три удара — единственный приём из всей программы, на котором настояла Мария.
— Она знала.
— Они, — директор остановился перед фотографией отца, — Марк называл их Третьими. И никогда не доверял им.
— А Марии?
— Это не доверие. Ты-то должен понимать, — о чем директор не мог знать, так это о гостинице. Или всё-таки знал? — Они всегда знали о падших и готовились к их появлению. Доверять им? Спроси у тех, кто был в ту ночь в Москве. Никакого доверия. Если вдруг захочется довериться, вспомни — больше десяти миллионов человек пропали за одну ночь.
