Это была не просто тьма — ничто, в котором терялся не только свет. Ничто, в котором Стрельцов лежал, свернувшись калачиком. Где-то в той же позе лежал Лозинский. В каком-то смысле однажды они уже бывали в такой ситуации. Довольно давно, накануне своего появления в свет. Было странно, что они все ещё живы. В тот момент, когда Антон удивился самому факту своего до сих пор существования, рубильник незаметно вернулся на своё законное место. И даже если во всем мире Стрельцов окажется единственным, кто уловил это движение — из пункта «вкл.» в пункт «выкл.» и обратно, — никто его не разубедит, что этого не было.
Сначала вернулся слух. Антон точно когда-то слышал эту песню. Он вот-вот должен был соединить знакомые слова и фрагменты мелодии в целое — не получалось. Мозг упорно не хотел включаться в сложную работу по сведению в одно целое музыки и текста. Слова все так же накатывались волна за волной, наконец, Антон смог поймать первую фразу:
— «Ведь от тайги до Британских морей // Красная армия всех сильней…»
Влад пришёл в себя быстрее и занимался привычным делом — так, с песней, он выходил из очередного перепоя.
Стрельцов поднялся на ноги не сразу — сначала на четвереньки, потом уже медленно выпрямился. Ни о чем не думая, подхватил:
Тьмы уже не было, как не было ни Врат, ни огромных башен, но Красной армии было бы все так же тяжко доказывать свою боеспособность.
Шевелиться было трудно, воздух, вязкий и тягучий, словно раздумывал каждый раз, перед тем как все же прогнуться, пропустить. Дышалось странно, будто и одного вдоха ему вполне хватало, и следующий Антон делал просто потому, что вспоминал: как же так, почему это я не дышу?
Мир, в котором они очнулись, протянулся между двумя цветами — черным и красным и был раскрашен во все оттенки между этими двумя крайностями. Стрельцов и Лозинский стояли на камешке, затерявшемся в огромном клубке чёрных и бордовых нитей, и ни одна из этих нитей ни на секунду не прекращала своего движения. Все вместе: и нити, и клубок, и камень — свободно парили под слаборозовым небом.
Где-то высоко над ними просматривались огромные прямоугольные облака. В этом мире навыворот облака были неподвижными, а весь мир суетливо угадывал направление сотен ветров. Вниз смотреть было ещё опаснее для неокрепшей после прихода в себя психики. Сотни шаров-клубков из красно-чёрных нитей заполняли все пространство, упади — не на первом так на втором километре полета обязательно врежешься в гигантскую пряжу.
— Как ты его уделал, Антон? — Перед Владом лежали обломки мачете и огромный клинок падшего. — Может, я сошел с ума, — Влад огляделся, — очень похоже, что я сошел с ума, но мне показалось, что ты просто попер на его клинок и, вместо того чтобы превратиться в хорошо нашинкованную тушку, прошел насквозь. Мне показалось?
— Конечно, показалось. Мне просто повезло.
— Ага, и одним выпадом вырубил падшего — прямо Олимпийские игры по фехтованию: укол, лампочка зажглась, противник побежден. Ладно… Теперь что?
Антон взял в руки клинок падшего — такой даже удержать не порезавшись непростое дело.
— Если я все правильно понимаю, мы с тобой во Вратах. Теперь было бы неплохо отсюда выбраться.
Стрельцов ничего не мог знать наверняка, и подсказать было некому. Из этого места действительно можно было попасть почти куда угодно. Достаточно упасть. Никто не говорил ему о том, что «куда угодно» имело отношение только к этому миру — миру прямоугольных облаков и красно-чёрных нитей. Правда, теперь, чтобы вернуться, у него было два трофея — клинок и плащ. Может, они помогут?
Кривой точно помнил, что оставлял телефон в сумке. Что не помешало аппарату сейчас вибрировать у него под подушкой. Блуждающий коммуникатор…
Нажал на кнопку «Ответить», прижал к уху.
— Встреть меня.
Аппарат заглох, будто всю жизнь был куском литого пластика. Михаил даже засомневался, что звонок в принципе был. Все-таки встал, оделся, уже чуть не вышел из квартиры, но вернулся за ключами от «Волги». Открыл дверь. Сделать шаг за порог не смог — на площадке стояла она. Ждала.
— Пустишь?
Отодвинулся ровно настолько, чтобы ей пришлось прижаться заходя. Закрыл двери, как не закрывал никогда, — на полные четыре оборота замка, накинул цепочку. Глянул на часы — запомнить время.
— Ещё кого-то ждешь?
— Нет.
— Тогда зачем?
Не ответил. Молчал и был нежен, был яростен и чувствовал ладонями каждую секунду, будто её тело было сшито из времени. Было важно не отпускать, вжаться кожей в кожу, почти что кость в кость, ещё немного — и до крови… И каждое мгновение он был счастлив и знал, что так уже не будет никогда.
— Почему ты смотрел на часы?
— Все кончилось.
— Как это?
