Сначала девушка не поняла, что происходит. Вика поморгала, думая, а не спит ли она и не чудится ли ей это, но дверь продолжала уверенно открываться.
Вика потрясла Диму за плечо, но он не проснулся, а лишь что-то пробурчал во сне. Тогда девушка протянула руку к выключателю. Мягко вспыхнул и начал разгораться ночник. Дверь прекратила своё движение. Вика, не сводя с неё глаз, включила второй ночник, который полагался им по статусу, как семейной паре.
Комнату озарил свет. Если бы кто-то посмотрел на дом с улицы, то единственный желтый квадрат на монолитной темной громадине как раз и был бы квартирой доктора.
Дима сонно приоткрыл глаза и спросил:
— Ты чего?
— Тут кто-то есть! — прошептала Вика.
— Кто? — Доктор протер глаза и огляделся. Остановил взгляд на двери. — А почему дверь открыта?
— Я про неё и го…
Но Вика не успела договорить. Дверь неожиданно снова пришла в движение и открылась настежь. В комнату ввалилась чья-то фигура, и девушка взвизгнула. Дима вскочил, сбросив одеяло, но тут же упал на кровать, так как человек, ворвавшийся к ним, ударил его.
Щелкнул затвор. Свет ночников вполне четко освещал бледное лицо Семена. Он стоял, слегка шатаясь, и улыбался.
Вика вцепилась в руку Димы, но он только потряхивал головой, разбрызгивая по груди кровь, которая шла из сломанного носа. Приклад дробовика пришелся ровнехонько туда.
— Ну, ночи доброй, — сказал Семен. — Не спится?
— Что ты делаешь, придурок?! — взвизгнула Вика.
— Тсс! — Семен прижал указательный палец к губам. — Заткнись, или я тебя заткну.
— Что?! Что ты вякаешь тут, козел?! — Вика и не думала убавлять громкость.
Семен внезапно сделал резкий выпад и ногой ударил Диму в голову. Доктор не успел закрыться, голова с хрустом дернулась на шее, и он обмяк прямо на руках Вики. Девушка широко открытым глазами посмотрела на Семена.
— Ещё раз повысишь голос, я и убью его, — почти ласково сказал он.
Дима зашевелился и застонал. Вика наклонилась к нему, стянула с подушки наволочку и углом вытерла кровь с лица доктора.
— Тише, тише, — прошептала она, — все будет хорошо.
— Хорошо? — оживился Семен. — У вас-то — да! У вас все хорошо, просто отлично. Доктор и жена доктора. Я умилен. Ты гордишься своим статусом, Вик?
— Что тебе от нас нужно? — прошипела девушка. Страх постепенно исчезал, на его место пришли злость и женская ненависть, на уровне инстинктов, на уровне самки, в чей дом забрался непрошеный гость и пытается разрушить её так уютно устроенный быт.
— Поговорить, вот и все.
— О чем можно говорить в таком формате? Между нами все уже давно решено, придурок! За то, что ты сделал, тебя выгонят из семьи, если не хуже!
— Нет, ты ошибаешься.
— Я не ошибаюсь, я точно это знаю!
— Не торопись. И это, прости за мужа. — Охотник дружелюбно подмигнул девушке.
— Да пошёл ты! — крикнула Вика.
Семен сразу же погрустнел и сосредоточился. С лица его селевым потоком смыло благодушие, обнажив дно, целиком состоящее из камней решительности и песка раздражения.
Он плотно закрыл дверь, обошел кровать и со всей силы ударил Вику по лицу кулаком. Она взвизгнула, подавившись выбитым зубом, который буквально влетел ей в горло, и закрылась руками.
— Я же сказал — без криков, — прошептал Семен и опять улыбнулся.
На белой простыне расползалась кровавая абстракция.
Отец Захарий пел. Сначала он мычал про себя, затем начал негромко произносить отдельные фразы, потом перешел на полное и цельное исполнение, стараясь целиком сосредоточиться на песне.
Но у него не получалось.
А шум в голове усиливался.
Его тошнило и мутило. В ушах трещало, как в радиоэфире, но отец Захарий закрыл уши и пел. Пел, пел, пел.
Лежать было уже невыносимо, и он встал. Подошёл к окну и начал жадно глотать свежий воздух, продолжая выть свою грустную песню.
Шум не прекращался.
Захарий убрал руки от головы, и ему показалось, что теперь и в пальцах его что-то шебаршит, как музыка в испорченном динамике. Он с ужасом посмотрел на них и упал животом на подоконник. Из недр желудка ко рту опять подступила рвота, от мерзкого привкуса которой он не смог до конца избавиться за целый день, прошедший как в бреду.
Шум возрастал.
Это был голос, так он появлялся всегда. Отец Захарий уже приучился к мысли, что никакого голоса нет. Что это его фантазии. Что никто ничего не вшивал ему в голову. Что он чист. Перед Богом и перед самим собой. Заставил себя поверить в это.
Шум прекратился.
Возникла чистая, пронзительная тишина. Казалось, её можно было брать, резать на тонкие дынные ломти и с наслаждение поедать.
Отец Захарий счастливо рассмеялся. Неужели прошло?! Неужели голос отступился?!
Он поднялся с подоконника. Ноги и руки дрожали. Отец Захарий, забыв, что он голый, включил свет и снова подошёл к окну. Там легче дышалось и думалось.
Рвотная масса все ещё курсировала где-то в районе глотки, но уже не столь настойчиво просилась наружу.
