— Господи, Роберт, — зашептал он, — у нас такое не обсуждают. Если тебе нужны головы, покажу тебе знаменитую обезглавленную Карманьолу или…
— Этторе, мне нужно знать, какой венецианский дож отрубал эти головы?
— Такого никогда не было, — отбивался Этторе. — Я, конечно, слышал такие сказки, но в истории мало что указывает на то, чтобы какой-либо дож занимался…
— Этторе, ты уж развлеки меня, — сказал Лэнгдон. — По той сказке — который из дожей?
Этторе надел очки и осмотрел Лэнгдона.
— Ну, если по сказке, то наших любимых коней вёз самый умный и вероломный дож.
— Вероломный?
— Ну да, дож, который всех втянул в крестовые походы. — Он выжидающе посмотрел на Лэнгдона. — Дож, который на казённые деньги отплыл в Египет… но перенаправил своё войско и разграбил вместо этого Константинополь.
Это уже похоже на предательство, подумалось Лэнгдону.
— А как его звали?
Этторе помрачнел.
— Роберт, я считал тебя исследователем всемирной истории.
— Да, но мир большой, а история длинная. Мне бы и намёк не помешал.
— Ну хорошо, тогда последняя наводка.
Лэнгдон запротестовал было, но понял, что это бесполезно.
— Твой дож прожил почти сто лет, — сказал Этторе. — Для тех времён — чудо. Суеверные приписывали причину его долголетия решительным действиям по обретению костей Святой Луции и возвращению их из Константинополя в Венецию. Святая Луция лишила себя глаз, чтобы…
— Он кости вырывал слепым! — выпалила Сиенна, взглянув на Лэнгдона, который только что подумал о том же.
Этторе странно посмотрел на Сиенну.
— Если можно так выразиться, я предполагаю.
Феррис внезапно побледнел, как будто он еще не отдышался от длительной прогулки по площади и подъему вверх по лестнице.
— Должен добавить, — сказал Этторе, — что этот дож так любил святую Луцию потому, что сам был слепым. В возрасте девяноста лет он стоял на этой самой площади, не видя абсолютно ничего, и благословлял крестоносцев.
— Я знаю, кто это, — сказал Лэнгдон.
— Ну, я на это надеюсь! — ответил Этторе с улыбкой.
Поскольку, будучи эйдетиком, он лучше запоминал изображения, чем фразы, вырванные из контекста, осознание пришло к нему в виде произведения искусства — известной гравюры Густава Доре, изображающей морщинистого и слепого дожа с поднятыми над головой руками, который подбивал толпу присоединиться к Крестовому походу. Роберт ясно помнил название гравюры Доре — «Дандоло благословляет рыцарей».
— Энрико Дандоло, — объявил Лэнгдон. — Дож, который жил вечно.
—
— Так же как и я. Он здесь похоронен?
— Дандоло? — Этторе покачал головой. — Нет, не здесь.
— Где же? — спросила Сиенна. — Во Дворце дожей?
Этторе снял очки и ненадолго задумался.
— Дайте мне немного времени. Дожей так много, что я не могу вспомнить…
Прежде, чем Этторе закончил, подбежал напуганный экскурсовод и отвел его в сторону, шепча что-то на ухо. Этторе напрягся и выглядел встревоженным, а затем немедленно поспешил к перилам, всматриваясь вниз в алтарь. Через минуту он возвратился к Лэнгдону.
— Я скоро вернусь, — крикнул Этторе, а затем поспешно удалился без всяких слов.
Озадаченный, Лэнгдон подошел к перилам и посмотрел. Что там происходит?
Сначала он вообще ничего не увидел, только беспорядочно слоняющихся туристов. И лишь через мгновение он понял, что многие посетители смотрели в одном и том же направлении на главный вход, через который в церковь только что вошла внушительная группа одетых в черное солдат и рассредоточилась по всему притвору, блокируя все выходы.
— Роберт! — позвала Сиенна откуда-то сзади.
Лэнгдон сосредоточился на солдатах.
— Роберт! — позвала она более настойчиво. — Что-то не так! Помоги мне!
Лэнгдон вернулся от перил, озадаченный ее криками о помощи.
Мгновение спустя, его глаза нашли и Сиенну и Ферриса. На полу перед лошадьми Св. Марка Сиенна склонилась на коленях над доктором Феррисом… который дергался в конвульсиях, хватаясь за грудь.
— Я думаю, что у него сердечный приступ! — кричала Сиенна.
Лэнгдон поспешил туда, где лежал растянувшийся на полу доктор Феррис.
Человек задыхался, не в силах набрать дыхание.
Сиенна склонилась вниз над Феррисом, ослабила его галстук и расстегнула несколько верхних пуговиц его рубашки, чтобы ему легче дышалось. Но когда рубашка раскрылась, Сиенна отскочила и тревожно вскрикнула, закрывая рот рукой, и с потрясением уставилась на голую плоть его груди.
Лэнгдон тоже увидел это.
Кожа на груди Ферриса была глубоко обесцвечена. Выглядящее зловещим образом синевато-черное пятно размером с грейпфрут распространилось на его груди. Феррис выглядел так, как будто ему в грудь попало пушечное ядро.